– Николай, я на каком свете: на том или этом? – боль была такая, что казалось, льется из ушей.
– Тихо, брат татарин! Кажись наступление по всему фронту! Наши, наши наступают! – Ванцов стоял вдоль влажной стенки колодца – Смотри, не подохни здесь… задание так и не выполнили, эх… не дождались нас. Мы тут с тобой загораем, эх…
Наступление Красной Армии, а именно стремительными наступательными действиями тридцать третьей армии, пригород Вильнюса и сам город были освобождены.
Половину хуторка снесла с лица земли артиллерия. Ракеты взлетали, свистели снаряды, грохотали и ревели орудия, стучали пулеметы. Сколько это продолжалось – неизвестно, только вдруг стало тише и над головой весело раздалось:
– Славяне, вы здесь?
– Все здесь – глухо откликнулся главный славянин Николай Ванцов.
На голову посыпались камешки, протянулись чьи-то руки, затем послышались голоса и появились лица.
– Ну, что горе-разведка?! – следом послышался хохоток.
– Муртазин-то наш кажись, отвоевался! – это последнее, что услышал Назар, глотнув свежего воздуха, как вдруг промелькнуло: Леша Новиков, его, его забыли, а он там в лесу!
Дальше были госпиталя. Три месяца в одном, три месяца в другом. Ногу ампутировали, контузию залечили.
Долгое время, после возвращения, ночами он бежал от собаки, хрипящей от лая и кровавой пеной на морде. Казалось, сама война в этих снах за ним гонится. Нагима несколько лет отпаивала его травами и кормила лекарствами, а он ночами рвался искать Лёшу Новикова, от которого только и осталось, что солдатская пилотка, да солдатский ремень.
* * *
В воскресенье утром вновь отправились к соседу – кости для собаки отнести. Собака при виде девочки начала приветливо вилять хвостом. Подошёл и Назар потрепал за ухом, приговаривая:
– Хорошая, хорошая…
И, уже обращаясь к хозяину, заметил:
– А ведь сегодня ночью меньше лаяла?!
– Что, правда, то, правда и мы заметили. Дай Бог привыкнет, – Надежда всё смотрела на девочку.
Вновь собака хрустела конфетой, млея под Ритиной рукой и не было больше злой овчарки на улице Мичурина, а была сторожевая Герда, умная и бдительная.
Вечером того же дня принесли телеграмму. Дочь из Бийска сообщала, что выезжает на следующей неделе и времени у неё на гостевание только три дня. Назар повздыхал-повздыхал и пригорюнился. Привык он к девочке, да и она здесь среди родственников успокоилась, окрепла, повеселела.
Время быстро прошло, вот только вроде собрались за большим столом, обнимались, целовались, говорили и песни пели, а уже дочь, забрав внучку, уехала.
Наступила осень.
Подросшие внуки пошли в школу. На улице зарядил дождь, дети заняты работой, да и соседи реже заглядывали. В доме стало совсем пусто. Тихо стало и по ночам. Иногда Назар замирал от кажущегося шёпота:
– Деда!
Просыпался, удивляясь глубокой тишине: соседская собака и та молчала.
В эти часы сны Назара не тревожили, раны не беспокоили, но непонятная тоска нет–нет, да и сжимала сердце. Как–то днем открыл сундук, вынул старые письма. Разобрал, нашёл письма командира, перечитал, походил, подумал и понял.
В одном письме старый фронтовой друг писал: