Удивительно, что она – болезненная неженка и плакса, капризуля и трусиха, его нисколько не боялась, а боялась мышей на хоздворе, гусениц в огороде, тёмной бабкиной кладовой, чужих кошек и много всякой ерунды.
Даже поседевшие сыновья, давно обзаведясь семьями, с глубоким уважением и почтением оставляли за ним последнее слово в решении самых разных вопросов. Не говоря уже о многочисленных внуках, которые остерегались его резкого слова или окрика, грозного взгляда.
Маленькая Рита своих двоюродных братьев и сестёр сторонилась. Их шумные потасовки и беготню наблюдала издали. Они её и не трогали по простой причине, что малявка ещё… В гостях и вовсе пряталась за спину взрослых. На рынке или в магазине, куда часто брал её с собой дед, держалась за край дедова пиджака
Усадьба деревянная, крепкая с просторным двором, многими пристройками, огородом и баней. Всё, как положено сибирскому подворью, хотя прописка и жизнь были вполне городскими, только по другую сторону небольшой реки Туры, в её нижней части – заречной. Там, где теснился самострой с деревянными узкими тротуарами, фанерным, ещё дореволюционным, заводиком, небольшим клеверным полем и геологоразведочным лагерем из заброшенных старых вагонов на подступах дальних болот.
Дом большой всегда полон людьми и звоном ребячьих голосов. На длинном столе горячий самовар, сахар и бублики. Днем заходили дети, забегали внуки, заглядывали соседи.
Калитка запиралась только на ночь, и так жили все в округе.
Светлыми северными вечерами со всей улицы собирались девчонки и разноцветными голосистыми стайками шли на танцы. Выходили через переулок на Мостовую площадь, стуча каблучками, шли по щербатому булыжнику, мимо продуктового магазина, небольшого рынка и почты, к старому шаткому деревянному мосту, разделявшему Тюмень на две части – старый город и новый, прямёхонько в центральный городской парк.
Ближе к ночи, на завалинках позёвывая, сидели бабки или матери, выглядывая своих девчонок. К сыновьям это не относилось. Считалось, видимо, мужчина он всегда мужчина и догляд за ним ни к чему.
Вернувшись с танцев молодежь, ещё долго, до глубокой ночи, обсуждала на улице свои приключения, то здесь, то там слышался смех и пение. Пока не выходил дед Назар. Громко, скрипя деревянной ногой, гнал всех спать, подгоняя крепким словом и, размахивая тяжелой подручной палкой.
…Летом в дом привозили кого–нибудь из дальних внуков. Старший сын жил в казахстанской Караганде. Одна дочь жила в Киргизии, во Фрунзе, ещё одна, несчастная разведёнка, – в Бийске, остальные были рядом, по соседству, в основном, на этой же улице.
Всего у Назара было десять детей. Война взяла одного. Самого старшего и не родного. Был он сыном Нагимы от первого брака, отчего Назар сильно подозревал, что его-то она любила больше всех.
Учился он в Москве, в военной академии. Вначале мая сорок первого года, пришло письмо от пасынка, где он обмолвился, что, дескать, грядут большие военные учения…. Нагима письмо прочла и тотчас сожгла в печке. Летом того же года сгинул где-то под Брестом. Позже пришла бумага со страшными ничего незначащими словами – «пропал без вести».