Назар обо всём этом узнал значительно позже, много времени спустя, после возвращения из госпиталя. Тогда же и начали приходить эти люди в штатском, вежливые такие, всё спрашивали Нагиму – нет ли вестей от старшего сына?
Она никогда о сыне не заговаривала, только изредка плакала по ночам. Раз в год, по осени, в дом на поминальный обед приглашали стариков и в молитве имя его, как усопшего, выпевал старенький слепой мулла вместе с целым списком умерших родственников.
Вся их долгая совместная жизнь протекала в основном мирно. Он знал свои обязанности и свою ответственность, она же вела хозяйство и обихаживала детей. На принятие серьезного решения или совета он просил время, а именно, что-то вроде «утро вечера мудренее».
На ночь, если кто-то в доме оставался гость, плотно закрывал дверь в спальню, проговаривал вслух, и было непонятно или он советуется с женой, или так сам себя слушает. Иногда Нагима, молча, выслушивала его рассуждения, и иной раз давала дельные советы. Но однажды, всё же, серьёзно поссорились.
Случилось это очень давно примерно вначале пятидесятых и не оставило следа в их семейной жизни.
Тогда к Назару пришли уважаемые люди из мусульманской общины с просьбой написать письмо самому генералиссимусу. Он согласился. Писал, не торопясь всю неделю, напоследок решил прочесть вслух, так сказать, закрепиться в правильности выбранных выражений и фраз.
Дождался позднего вечера, когда дела улеглись и, нацепив очки на нос, неторопливо прочёл жене сочиненную просьбу открыть в городе мусульманскую мечеть. Нагима выслушала, как всегда, не перебивая, и коротко бросила:
– Дурак ты и есть дурак! Аллах милостив, девятерых детей нам оставил, а теперь ты решил свою голову в пасть волку толкать? Зачем тебе мечеть? Ты намаз дома читаешь…
И вышла тогда между ними страшенная ссора.
Назар кричал, что это она дура! Что ничего не понимает, …что делается благое дело, народ пережил великую войну и много потерял, в том числе веру, а она… да, что там говорить…
Даже деревянным протезом с ботинком на конце запустил в неё от великой досады. Она поймала его деревяшку и закинула дальше в угол, туда же полетели и костыли, чтобы не дотянулся. Он долго прыгал, матерясь, на одной ноге, пытаясь достать, и злился от этого ещё больше.
Наутро Нагима прихватив самого младшего сына – школьника, уехала в деревню к одинокой тётке на целый месяц. Назар тем временем поехал в Москву, обивал там высокие пороги, низко кланялся чиновникам, тряс наградами, просил, упрашивал и добился–таки разрешения. Вернувшись, собрал мусульманских старейшин, передал документ с разрешением и был страшно горд собой, только большая досада сосала, что рядом нет жены. Спустя два месяца они помирились.
* * *
– Деда, может она плачет? – внучка сидела в луче лунного света на разложенном ко сну диване, спрятав ноги под просторную сорочку. Она то горестно разводила в сторону свои тоненькие руки, то подносила их близко к Назаровым развесистым усам, трогая их кончики. Вдруг её личико, такое грустное, сочувствующее, засияло неожиданным прозрением и восторгом: