«Вот ты всё про Новикова спрашиваешь. Я так думаю, он сам виноват в своей смерти. Уснул, тогда в лесу. Ты помнишь, как он поспать любил? Полицаи, ведь не дураки, понимали, что кто-то нас прикрывать должен, вот и бросили собак на поимку, а он – спит. А может и выследили, когда он возвращался в лес? Нет, всё же думаю – спал.
И взяли его, тоже думаю – тёпленьким. Притащили в деревню себе на потеху и нам для устрашения спустили на него собак. Это я уже понял. Ты тогда валялся без сознания, а я всё слышал, голос его слышал, вопли… Страшно я тогда злился, что у него и оружие и гранаты, всё при нём было! И зачем я его с нами потащил?! Сплю плохо. Все перед глазами стоят: ты, он, собаки – эти немецкие, морды полицаев. До конца войны я ещё много ребят хоронил, а этого Новикова чаще всех вспоминаю. Меня ведь сразу из медчасти на допрос. На мою удачу полицаев в хуторе отловили, кто не успел сбежать. Их, свои же местные прятали, и они подтвердили, всё как было…».
Останки Алексея Новикова так и не нашли. По крайней мере, об этом сержант не писал. Похоронить не случилось, родственникам не сообщили или сообщили – «пропал без вести», а он не пропал – умер как солдат. Война, одним словом.
А с Сашкиной собакой они подружились. Нет-нет, да и приносил ей мелких куриных костей или крупных бараньих, изредка шлёпал в собачью миску тёмную обрезь конины.
Она его узнавала, не лаяла, а только натягивала толстую цепь, напрягаясь всем телом и вытягивала черную морду навстречу.
* * *
Прошёл год.
В пятницу, ближе к обеду, несмотря на жару, собрался Назар на Мостовую, в магазин за хлебом. Завернул было к Сашке, хотел с соседом обсудить ремонт общего забора, а там – нет никого. Поковылял дальше в магазин, решая, что на обратном пути снова зайдет. В хлебной лавке не торопясь потолкался, слушая разговоры, разглядывая всех и вся. Наконец, взяв булку подового к обеду и кило бубликов к чаю, отправился в обратный путь. На углу, возле почты сидела цыганка и крутила в немытых руках леденцовые петушки на плохо струганных палочках. Тут Назар вспомнил, что скоро дочь привезет внучку. Хотя писала она редко, за целый год два письма, как раз в последнем спрашивала можно ли привести Риту, на что Нагима долго охала, дескать, нашла, про что спрашивать, села быстро писать положительный ответ.
Вот и серые низкие Сашкины ворота. Назар открыл дверь калитки, перенес деревянную ногу через высокий порог и позвал:
– Сашка! Сашка!
Широкий убранный двор безмолвствовал. Солнце палило нещадно. Пот заливал лицо, казалось, воздух стал совсем густым, совсем близко, где-то сбоку раздался собачий лай…
Вдруг Назар удивился: не он это был и не соседский знакомый двор, а литовская деревенька и свежее пепелище двух сожженных домов перед глазами. Увидел он и высокую крышу соломенной сторожки на краю селенья, услышал крик полицаев и приближающийся хриплый лай, натасканных псов. Навстречу ему бежала не приветливая собака Герда, а немецкая овчарка с пенной саблезубой пастью. Она высоко прыгнула, а он, выставив вперед руки, закрываясь от неё, закричал, по лицу в тот же миг прокатилось, что-то мокрое. Свет от ужаса мгновенно померк, и сердце Назарово остановилось.