Елка была ослепительно красива. От восторга у племянницы навернулись слезки. Прижала к груди тонкие ручки и стояла несколько мгновений, не в силах перенести восторг. В какого только такая?! – удивлялась Шура.
Водили хоровод, пели песни, наконец, вышел Дед Мороз. И снова хороводы, песни…тут выскочила Баба– Яга. Визг, писк, кто–то заплакал. Благополучно отстояли и вернули украденную Снегурочку, и праздник покатился к финалу. Во время раздачи подарков случилась небольшая давка. Шуре пришлось маленькую взять на руки, но она уже была вся в слезах: кто–то наступил ей на ногу, развязался бант и надорвался пакет с подарком.
После сидели в фойе, рассматривали и считали конфеты в подарочном мешке, перекладывали один мандарин и два зеленых яблочка из рук в руки, решая сейчас съесть или всё же потом. Девочка успокоилась, её тянуло поговорить. Шура, на время праздничного веселья, забыв свои горести, вновь пригорюнилась.
– Знаешь, Шура, у меня скоро будет новый папа! – Рита подергала край своего платья и кончики бантов. Шура удивленно подняла брови:
– Это как? – Удивлению не было границ.
Племянница, не замечая ничего, продолжила свои, видно давно надуманные, рассуждения.
– Мама приведет мне нового папу. Они не будут ссориться. Совсем не будут.
– И ты, вот так, сразу его папой назовешь? – Тётка хитро сощурила глаз.
– Да. А что? – Она смешно, по–взрослому, пожала плечиками. – Вот так, – тут Рита, чуть вдохнув, чуть приготовившись, широко открыла рот и громко, отчетливо по слогам, слегка на распев, произнесла. – Па–Па! Мне совсем не трудно, – и вновь пожала плечиками.
Ну да, ну да, все просто! Новый обещанный папа, новая… мама или мачеха, или жена папкина. Только вот у неё всё не так просто. Совсем не просто, а даже смертельно.
*
Провели с Николаем в молчании и праздник. Стол накрыли, как всегда у Романа, у ёлки. Они с Ниной вовсю старались веселить родственников. Получалось трудно. У Шуры блестели от слёз глаза, Николай, несколько увядший, натянуто улыбался, Фаина поджимала губы.
Поговорили на следующий день. Разговор начала Шура прямо за завтраком. Говорила, что, если он хочет, она его не держит. Сама же останется здесь. Идти ей некуда. А он мужчина. Она это понимает. Что детей общих нет – тоже понимает, поэтому свободен. На все четыре стороны. Шура закончила и глаза высохли.
Николай сидел, молча, слушал, опустив глаза.
– Дело это давнее, с чего сыр-бор?! – Николай, наконец, поднял на нее глаза. – Не знал, что надумает рожать. А потом, когда узнал, боялся тебе сказать. Ездил, видел, как рос, помогал, ведь родной он мне. Я, честно, хотел сказать всё, – тут он встал, зашел за Шурину спину и тихо добавил. – Снова убежишь от меня? С матерью, ребенку моему, не повезло – пьёт она. Так пусть хоть…
Сидели долго, она слушала и молчала, казалось, думала о своем. Николай сильно волновался, говорил, ходил позади неё взад–вперед, скрипел входной дверью. Выходил на крыльцо, глубоко дышал обжигающим морозным воздухом и торопился зайти в дом.
Рассказывал, как с сыном виделся регулярно – не мог, не видится. Клялся, что с матерью Федора, Розой, давным–давно порвал. Повторял, что вот–вот собирался ей сказать. Ещё говорил, что нужна ему только Шура, что он давно это понял, что с ней он человек и так далее…