Он выскакивает с другом из юрты: «Ты слышишь, она поет?.. А я только что видел ее во сне». Единственный момент сверхъестественного. В остальном реализм, где всё объясняется, все причинно–следственные связи прослеживаются. Удивительно. Очень реалистическая энциклопедия народной жизни. И такой художественной силы!
Но больше всего меня поражает интерес к искусству, к айтысам, жырау, я не думал, что интерес такой вот – всеохватный. Нет никого, кто не был им пропитан. Бабушка Зере, мать Абая – Улжан начинают пересказывать эпос, лирические стихи – оказывается, они всё помнят! Сначала я не поверил Ауэзову. Но художественная правда – это та правда, которую художник может доказать в своем творчестве. И он мне доказал, что это так, что бабушка помнит эпику, а мама – лирику. Люди являлись живыми библиотеками. Не надо было им учиться на филфаках, чтобы запомнить свою собственную литературу. Вся жизнь была такая, и эта особенность природы и атмосферы искусства, в которую втянуты все, – тоже особенность кочевой цивилизации.
Эта цивилизация ушла, а потомки остались. И они всё несут в себе. Я бываю часто на всяких застольях и вижу: кто-то начинает говорить тост. Плохо понимаю, но смотрю на лица и по лицам знаю, о чем говорит этот человек, – такое внимательное слушание. Искусство слова – оно касается всего народа. Я читал подстрочник и думал: надо же, какой-то пастух, и так искусно говорит. Но, поняв эту особенность народа, я уже не боялся возвеличить его устную речь. Мне только оставалось найти естественность звучания на русском языке.
В старых переводах, в силу обстоятельств времени, отнеслись к этому роману как к социальному, где во главу угла ставилась борьба классов: баи угнетают бедных жатаков.
Междоусобные войны, отношения русских властей и местных правителей, борьба бедного с богатыми, ну и чисто биографический роман. Из этих рамок выламывалось всё, что касалось непосредственно стихии и деталей народной жизни. Сколько я через подстрочники восстановил картин тоев, сколько там отгульных кобылиц было зарезано, сколько валухов, ягнят. Всё это тщательно выписано, и всё это представляет интерес.
Еще интересна персонификация в романе, здесь каждый персонаж имеет имя, даже если он появился на мгновение. У казахов так: встречаются двое – надо узнать, как зовут, кто ты, откуда. В этом выражается степное отношение к каждому конкретному человеку, в отличие от западных цивилизаций с их индивидуалистическим отчуждением, или тоталитарных, где человек – всего лишь винтик. В степи каждый человек был нужен в общей родовой жизни. Людей мало, а пространства много. Человек назван – значит, как бы на этом месте «застолблен». И всё вокруг него уже организовано.
Еще трудность была – всё действие происходит либо в юртах, где никакого движения нет, либо верхом на конях, где сплошное движение. Например, идет напряженный разговор, но в романе сказано, что они «поскакали во весь опор». Для казахов это ничего не значит, они привыкли, что всё это так и происходило, а я перевожу, мне нужна достоверность на русском языке. Поэтому мне приходится иногда их «притормаживать» в движении, «придерживать» коней. Пока я нашел эту систему перевода, ушло много сил. Я переводил другие романы известных казахских писателей, но они привязаны к своему времени. А такое универсальное отражение кочевой цивилизации я нашел только у Ауэзова. Для меня это поучительная работа и очень трудная. Я же не эпик, я философский лирик. И я всерьез думал: надорвусь. Но сейчас дело остается только за временем. Самое тяжелое было набрать, определить словесную стихию, лексический уровень, словарный запас на русском языке. Но всё равно иногда думаю: как я могу с этим справиться?