Много есть в романе замечательных признаков особенности этой цивилизации. Например, я заметил, что казахи не замечали различий дня и ночи. И западное, и восточное сознание ассоциирует ночь с призраками, разной нечистой силой, поэтому нам, кроме того, что спать хочется, еще и страшновато. У казахов оживление жизни к вечеру, к ночи. Казах, например, ночью встает и отправляется в путь. Ночью совершались перекочевки. Днем они ставили юрты и кормили скот. То есть у кочевников нет никакого предвзятого отношения к ночи. Люди, живущие в циклах природы, составляют с природой единое целое. А ночь ведь часть природной жизни. И всё это отразилось в романе. Я удивляюсь: как это так – половина всего действия происходит ночью. Это было для меня большим открытием. Я понял всю эту космогоническую философию их жизни, она для меня стала естественной. Но ведь надо еще донести, сделать ее понятной на русском языке представителям иных цивилизаций, художественно оправдать.
Еще меня удивляет приблизительность счета в романе. Вот у Абая родился ребенок, а ему было всего 17 лет, он растерян, ничего не понимает, он убежал из дому. И – пишет Ауэзов – его дома не было два–три дня.
Так два или три? Потом приехал бай в гости в сопровождении нукеров. Группа 10–15 человек. В дороге они были 5–7 часов. Или: бедный кочевник должен иметь 30–40 овец, чтобы прокормить семью. Почему такая приблизительность в счете? И я сделал открытие – кочевники не рационалистичны, они исходят не отсчета, а от общего впечатления, представления того, что должно быть у человека. У них общее представление о течении времени, а не конкретное, то есть бухгалтерия, цифирь для кочевника была неактуальна. Все оценивается импрессионистски, в общем ощущении – достаточно или недостаточно. А не бухгалтерией. Это опять–таки их жизнь в природе, где тоже нет строгой ясности, всякий раз всё по–другому. Если в один год весна теплая, дружная, то в другой в марте – джут, и всё гибнет. Все реальные ценности исчислялись эмпирически. И этого вы не найдете ни в одной из литератур мира. И Мухтар Ауэзов был единственным и последним писателем, отразившим жизнь и культуру кочевой цивилизации. Его роман – уникальное явление в мировой литературе.
И это не история, не этнография, это живая жизнь. Его персонажи – все живые. Возьмите сцену казни Кодара, когда могучего батыра не смогли повесить на живой виселице, сооруженной из верблюда, и стали сбрасывать по приказанию Кунанбая со скалы. Он летит, и Абай видит, как развеваются полы его чапана, словно крылья… Это страшно – и прекрасно. Как в подлинной античной трагедии.
В романе Ауэзова нет мистики, в отличие от западной, славянской или даже современной латиноамериканской литературы. Даже в реалистическом романе Толстого «Война и мир», который я читаю параллельно с переводом, чтобы набраться эпического дыхания, мы встречаем ее элементы, например, сон Андрея. Или сон Анны в романе «Анна Каренина». В «Севастопольских рассказах» – предсмертный поток сознания. Здесь читаю – только одно место, где Абай, уже женатый, вспоминает свою первую любовь, когда к нему во сне пришла Тогжан, как живая, и поет песню. Он просыпается и слышит эту песню.