По–настоящему еще не исследовано творчество Ильяса Джансугурова. Один пример. Джансугуров и Ауэзов солидарно решали грандиозные по своей значимости задачи – это попытка удержать в национальной памяти рухнувший мир конно–кочевой цивилизации. Трагический финал этой цивилизации происходил на их глазах. Вместе с людьми уходили в небытие мировидение, культура, духовность, этика отношений между людьми. Целая цивилизация, которая на протяжении не менее 2,5 тысячелетий играла ключевую роль на евразийском пространстве. Она переживала трагические события в начале 20 века. Это надо было удержать в сознании, в памяти людей. И это потрясающе сделал Ильяс Джансугуров в своей поэме «Кулагер». Элегичный светлый гимн кочевью, гимн последнему поименованному коню кочевой цивилизации – Кулагеру. Ильяс был человеком, увлеченным новым миром, это видно в его стихах. Но что значит мера интуиции художника, а может быть, и предчувствие трагического финала собственной жизни – он пишет поэму «Кулагер»!
И Мухтар Ауэзов, который великолепно себя зарекомендовал в драматургии, в рассказах, публицистике, научных исследованиях, обращается к жанру крупного эпического произведения. И в итоге создает роман–эпопею «Путь Абая». Это поразительный роман. Представьте, вокруг обезлюдевшая степь, – времена, когда он принимает решение написать этот роман, – а он ее населяет огромным количеством людей. Он восстанавливает в воображении, в фантазиях, в романе, по существу, очень реалистичном, с элементами мистического реализма, этот ушедший в небытие мир.
Сейчас грустно констатировать, что это произведение недостаточно хорошо было переведено на русский язык. Здесь можно понять причины. Ауэзов, как известно, написал сначала две части тетралогии, названные романом «Абай». Он получил за него Сталинскую премию. Но одновременно начались невероятной жестокости критические нападки на этот роман в ближайшем окружении, от людей, с которыми писатель вместе работал, которые прекрасно знали достоинства произведения. Его обвиняли в идеализации патриархального образа жизни, феодально–байской культуры и духовности. Достаточно почитать стенограммы обсуждения литературных проблем 1951–1952 годов. А в те годы критика влекла суровую расправу над писателями. Чтобы защититься, необходимо было срочно перевести роман на русский язык, показать его в Москве.
Мухтар Омарханович не был обделен талантом дружбы, у него были замечательные друзья в русской литературе. Эта дружба сохранилась, прошла через многие годы. Я думаю, здесь была и дань молодым годам, когда он в течение четырех лет учился в Ленинграде. Думаю, он был убедителен, как талантливая, одаренная личность и как этичный человек. Он очень многое вобрал в себя в Ленинграде. Анастасьев в своей книге «Трагедия триумфатора» впервые показал, сколь многим обязан Мухтар Ауэзов удивительной, неумирающей, несмотря на любые исторические обстоятельства, русской культуре. Здесь он формировался как художник, как ученый. И в трудные для него времена, когда речь шла не о его благополучии, а о благополучии самого ценного его детища – романа, он пошел на то, чтобы ускоренно переводить его для русского читателя. Пять человек переводили роман, естественно, все они достойные, талантливые люди, но, по существу, получился бригадный метод. А такой роман, который полифоничен, симфоничен по звучанию, в котором есть и композиционная, и интонационная целостность, – вот эту интонационную целостность пять человек по определению удержать не могли. Да, роман на русском языке крепок по фабуле, по мысли, по фактуре своей, но он далеко не соответствовал мощи и поэтичности оригинала. Ни у кого нет намерения хаять этот перевод. Он свою роль сыграл – разошелся по всему Советскому Союзу и читался везде. Он сослужил свою добрую службу, и мы должны быль благодарны людям, которые переводили роман. Но по–настоящему все мы ощущали недостаточность этого перевода. Об этом говорили Абдижамил Нурпеисов, Герольд Бельгер. Николай Анастасьев, работая над жизнеописанием Мухтара Омархановича, со всей остротой поставил этот вопрос, сказав: если бы я не знал масштаба личности Ауэзова, если бы не был знаком со сносно переведенными рассказами, повестями, было бы трудно поверить, что это действительно классик, великолепный художник.