В записке, переданной из трудармии мудрым отцом семье, была и задачка для семилетнего сына.
Отец написал: «Мама передала мне в дорогу 65 сухарей. В день я сгрызаю пять–шесть. На сколько дней мне их хватит? Посчитай. Вернусь – спрошу».
Семилетний Герольд только-только научился считать по-русски и по-немецки до ста, по-казахски до сорока. Он ещё не освоил деления и мучительно пытался решить задачу путём вычитания. Через месяц жутко исхудавший отец вернулся из трудармии, у него обнаружились проблемы со здоровьем.
Главврач района, хирург и аптекарь ни за что не хотели отпускать толкового фельдшера в трудармию – в аулах катастрофически не хватало медработников. Раз шесть до окончания войны присылали повестку фельдшеру в трудармию, но – пишет Бельгер: «каждый раз добрые люди в аулах и районном центре добивались ему отсрочки».
Писатель благодарен судьбе и окружавшим его людям за такое везение и помнил задачу о сухарях всю жизнь…
По накалу трагичности поэтически названный рассказ «В путь журавлей провожаю один я» не уступает предыдущему. Это рассказ о том, как в 1946 или 1947 году в северный аул в Казахстане приехали с гастролями лилипуты. Их поселили в медпункте, в доме фельдшера. Лилипуты, говорящие между собой на неизвестном языке, описаны глазами 12–летнего мальчика, столкнувшегося с чем–то неизведанным и трагическим.
Мальчик думает: «Откуда эти странные люди?.. О чём они думают?.. Какие заботы их гложут?
Чувствовалось, что это ущербные люди, что они тоже странники на этой земле, невольные скитальцы, и жить им, должно быть, очень несладко.
У этих маленьких людей большое горе. Попробуй сладить с ним и выстоять в этом суровом, неуютном мире. В их натужном смехе, трескучей речи, жестах, печальных взорах мерещилась мне неизбывная скорбь».
Лилипуты попросили мальчика аккомпанировать им на аккордеоне, выступали с танцами, акробатическими номерами; но что до слёз, до глубины души тронуло мальчика – так это песня–баллада, которую в конце вечера исполнили лилипуты: «В путь журавлей провожаю один я». «Это была песня–судьба, песня-боль, песня — неизбывная тоска», – пишет Бельгер. «Это «один я… всколыхнуло и мою душу, потрясло меня, довело до спазмов сердца. Я уронил голову на аккордеон и с трудом сдерживал слёзы. Жалость пронзила всё моё существо. Мне стало жалко моих родителей, очутившихся на чужбине, оторванных от всего родного, вынужденных тихо и покорно переждать чёрную полосу жизни в надежде, что, когда-нибудь – особенно теперь, после войны – им разрешат вернуться на родину, на Волгу. Жалко стало себя, лишённого детства, больного, обречённого передвигаться на костылях. Жалко всех обездоленных и бесправных, высланных по чьей-то злой воле в захудалые казахские аулы неизвестно за какие прегрешения. Жалко аулчан, которых долгая война и неурожайные послевоенные года превратили в бишаринские2 тени, лишённые всяких радостей и удовольствий. Жалко этих крохотных людей – лилипутов, прибывших к нам неведомо из каких краёв и подобным образом добывающих хлеб насущный. Улетает, улетает вольный косяк журавлей, покидает родину, ищет своё счастье, свою долю, и провожают его обречённые на вечное одиночество.