Ольга КРУШЕНИЦКАЯ
Аниса
Фрагмент и повести
Мои родители умерли, когда мне было сорок пять лет. Вполне годный возраст, чтобы наконец принять, что теперь я уже абсолютно взрослый человек. Не осталось никого, перед кем нужно отчитываться и чью честь можно опозорить. Хотя последнее не совсем верно, по ощущениям родительская тень навсегда осталась со мной. Иными словами, их светлую память тоже нельзя омрачать, в наших отношениях поставлена точка, после которой ничего нельзя исправить, как если бы книга была закончена и отправлена в печать, и в ней уже не изменить ни слова.
Мои родители прожили достойную жизнь, ушли за месяц до пятьдесят пятой годовщины свадьбы. И как это часто бывает, об отце, который больше занимался внешним миром, относясь к своим родным дочерям и жене столь же аскетично, как и к себе, после его смерти люди отзывались как об очень хорошем, уважаемом человеке. Нашлись даже такие, которые ощущали необычайную энергетику на его могиле как будто бы речь шла о святом. Маму все позабыли через месяц после похорон, как будто её и не было. Мир как будто не замечает женщин.
Я сажала с отцом орех на дачном участке – держала ровно по центру лунки саженец, который мы привезли на рейсовом автобусе с рынка, потом долго несли от остановки до дачи, так что уже сроднились с ним. Отец засыпал землёй, той самой землёй, под которой неделей раньше на этом месте – только глубже – закопал крупную светлую собаку, найденную окоченелой на нашем участке. Я видела эту собаку только мёртвой, но запомнила её лучше, чем сотни виденных живых собак. Орех на её костях вырос мощный, и через много лет в бликах солнца на его крупных листьях мне виделись уши той собаки. Мёртвые всегда довлеют над живыми.
В сухую кожу отца, в линии на ладони въелась пыль, он отставил лопату и любовался саженцем. Потом сходил за шлангом, пустил тонкую струйку воды. А я стояла и думала, дотечёт ли вода до похороненной собаки, что станет с её шерстью, как ей лежится под землёй.
За могилами моих родителей, – а они как сказочные персонажи умерли с разницей в две недели и похоронены рядом, – ухаживает сестра отца. Я и в этом вижу, что мужской след в земной жизни весомее женского. Дети получают отчество отца, фамилию отца и ничего от женщины из чьей плоти созданы, которая родила, выносила, выкормила, кому доверяли первые тайны. Но с точки зрения записи актов гражданского состояния её участь – забвение. Растворение в семье мужа.
Раньше это казалось мне несправедливым, а теперь я и сама думаю об отце гораздо чаще, чем о матери. Пытаюсь осмыслить его жизнь, понять, что он испытывал ко мне, матери и сестре, и простил бы мои неблаговидные поступки. Что сказал бы, прочитав, что я пишу. И чувствую себя бесконечно виноватой, по ощущениям так было всегда с того мгновения, когда я сформировалась в утробе матери как девочка, вторая дочь.
*
Её беспокоил записанный на три часа человек с фамилией и инициалами как у отца. Она не видела его уже много лет, он не появился даже на её свадьбе. Мама тогда зря нервничала, готовилась к встрече как будто замуж выходила она.