Я видел, как текли слезы по щекам папы, мне было невыносимо жаль его. А он, наверное, вспомнил мальчишку, которого поймали чекисты, арестовали, предали суду и отправили «юного врага народа» отбывать исправительный срок на Колыму.
– Тюрьма меня спасла от голода… ага… вот так, сынок. Мария умерла, а мама на всю жизнь возненавидела советскую власть, которая даже зимой не разрешала выковыривать мерзлую картошку с колхозных полей. Да–а… Вот такое время было… ага… Когда война началась, меня и многих зэков выпустили – какие мы там враги народа? Мы и были этим народом: пионерами клялись партии в верности, комсомольцами строили мощные предприятия, а потом сменили тюремные робы на военную форму – и в бой! Мне повезло прийти с войны живым, Андрей где–то сгинул. Ни похоронки мать не получила, ни извещения – мол, пропал без вести.
Обращались мы в розыск. До сих пор ищут, коммунисты, мать их нехай…
– Хватит мальчишке голову забивать, мал он еще, да еще про коммунистов, – одернула нас мама. – Тебе Колымы не хватило? Владик, ну–ка иди ко мне, что–то скажу…
Я повиновался. Мама взяла меня за голову, придвинула ухо к губам и тихонько сказала:
– Если ты кому-нибудь скажешь, что отец ругал советскую власть и коммунистов, его опять посадят в тюрьму, а ты будешь ходить в лаптях и кушать тошнотики. Знаешь, что это такое?
– Неет! – испугался я.
– Иди к отцу, спроси…
– Ааа… тошнотики… Это, сынок, оладьи из мерзлой картошки… Ооочень вонючие…
– А ты их ел? – обалдело спросил я.
– Другого у нас в доме в ту зиму не было. Да и за мерзлуху людей сажали, как крупных воров… Спать иди, сейчас другое время. Мы живем хорошо. Правда? Вот купим тебе пианино и новый баян…
После этих слов папа захрапел. Будить его нам мама никогда не разрешала – он рано встает и много работает, чтобы мы не в лаптях ходили. Все взрослые люди в советской стране рано вставали и много работали, поэтому мне, Марату и, наверное, многим другим дошколятам могли покупать сапоги.
… Бумажек, сообщавших о полете Гагарина, хватило не всем. Соседи выпрашивали их у счастливчиков почитать, хотя бы так прикоснуться к великому свершению в стране.
Через несколько дней выяснилось, что Санька много чего выменял на листовки. Например, дядя Гриша Райхман купил ему шоколадку, а Валерка Матвиенко пообещал Белому перочинный ножик.
Услыхав предложение, Белобородов затрясся от вожделения: иметь нож – это же счастье, и помчался в огород. Валерка не будь дураком за ним.
– И что же вы думаете! – возмущался парень вечером на улице. – Этот щенок, оказывается, нашел целую, не распакованную пачку листовок, и припрятал. А теперь решил ими торговать, выменивать… Вот, шкурёнок! Я всё у него отобрал – пусть теперь пожалуется маме, а та очередному дяде. Фиг им! Листовки общие. Мало ли, что не распаковались? Их для нас… всем нам бросали. Правильно я говорю? Одобрение было всеобщим. Со временем пацаненка, конечно, простили и про хитро–жадность его не вспоминали. Однако мы с Маратом дружбы с ним так и не завели….
