Когда папа был маленьким
Папиного отца я не видел никогда. Его убили белогвардейцы за то, что он был цыганом и председателем какого–то комитета.
– А ты умеешь играть на гитаре?
– Нет, сынок, не учили меня этому делу, некому было учить. Нас у матери трое на руках осталось. Старший брат Андрей уже подростком был, я еще в школу не поступил, а сестренка Мария еще пешком под стол ходила. Андрея мама отправила на работу в хлебопекарню. Далеко от дома, почти десять километров. Он каждый день уходил рано утром, а возвращался поздно вечером, приносил нам по кусочку свежего хлеба. Мама корову доила и нам парное молоко наливала в кружки, толстостенные такие, глиняные. Почему–то молоко из них очень вкусно пить… – папа на секунду замолчал. Вспомнил детство, наверное. – Она на полях работала в колхозе, картошку в мешках таскала. Маленькая, сухопарая, а мешок весом сорок килограммов сама на загорбок поднимала и к телеге несла. Тоже рано уходила из дома, а я с Манькой на хозяйстве оставался. Выживали как–то. Андрей за работу деньги и хлеб с пшеницей получал. Мама на трудодни – картошку и талоны в сельмаг.
– А она тебе для школы сапожки купила?
– Сапоожкии!? – папа рассмеялся. – Я сам себе лапти для такого торжественного случая сплел, сынок, аж три пары. Почти до первого снега в них ходил. Нет, не ходил, бегал, чтобы ноги не замерзли в мокрых онучах, это такие портянки холщовые…
Что такое лапти, я догадывался. И про портянки знал, видел не раз, как отец наматывает их вместо носков, прежде чем обуть сапоги. Но представить себе онучи в паре с лаптями, да еще при беготне в слякоть затруднялся.
– Папа, а автобусов у вас в деревне не было? Или тебе не хватало пять копеек на проезд?
Папа подскочил с кровати, где я лежал вместе с заснувшим братишкой.
– Эй, мать, ты слышишь? У вас в древне были автобусы?
– Если ты забыл, я тебе напомню: я из города Ульяновска, а это областной центр все–таки. У нас автобус был, но только между городами по берегам Волги. А по городу в основном пешком ходили. А что?
– Рассказываю сыну про наше житье–бытье… Так вот, вместо портфеля мама сшила сумку из мешка, с ремешком через плечо. Взяла за трудодни в сельпо красный сатин и вместе с теткой соорудила мне рубашку–косоворотку. Размер сделали побольше, на вырост. Я ее до третьего класса носил, пока она не лопнула на спине…
Что такое вещи «на вырост» я тоже познал: ни разу не носил новых сандалий, в которых не оставалось места перед большими пальцами. Мама учила экономить. Но мне еще повезло быть первым сыном. Володьке и Андрюшке приходилось донашивать за мной все, что оставалось целым.
Отец от горестных воспоминаний вздыхал и часто повторял «так, так… ага… да-а».
– Потом, в тридцатые годы в страну пришел голод – несколько лет неурожая. Я только семь классов успел закончить. Однажды Андрей увидел, как Мария начала от недоедания водянкой страдать, и предложил мне прийти ночью на хлебопекарню. Я босиком пробежал десять километров. Брат вынес мне половину буханки черного хлеба и сказал: «Если поймают, скажи, что украл. Ты еще несовершеннолетний, тебе жопу набьют и отпустят. А если про меня скажешь, меня расстреляют как врага народа». Вот такое время тогда настало. Да–а, тридцать седьмой год! Страшное время. Людей ни за что в тюрьму кидали, – отец резко поднялся на ноги, закашлялся.