А в суровых условиях экономики выживания (например, в степи) единственным способом существования может быть только абсолютное слияние с коллективом, стирающее не только пространственные, но и временные границы между членами коллектива, воплощая вечный родовой хронотоп. Более того, многие архаические ритуалы при ближайшем рассмотрении представляют собой сакрализацию коллективной агрессии по отношению к индивиду – жертве, чья кровь была призвана скрепить коллектив – мотив, известный не только в древности, но и отраженный во многих произведениях культуры Нового времени (например, убийство Шатова в романе Достоевского «Бесы» или принесение в жертву разъяренной толпе молодого Верещагина в «Войне и мире» Толстого, запараллеленное с казнью Христа, которая, в свою очередь, была важным условием закрепления братских уз первохристиан).
Рис.1 Рисунок арфиста из гробницы Нахта, ок. 1422-1411 до н. э.
И все же, индивидуальность родилась как в человеческой истории, так и в судьбе нашего героя. Я ставлю «Қара сөз» Абая в один ряд с культурообразующими текстами древнего мира: «Песнью Арфиста», «Разговором разочарованного со своим Ба» и «Книгой Экклезиаста».
Все эти тексты объединяет одиночество, социальное отчуждение (за которым в традиционном обществе немедленно следовала смерть физическая) в архаическом мире вечного повторения и рождение индивида в истории. Добровольное изгнание из рая традиции в ад индивидуального выбора. Именно поэтому обозначенные тексты пронизывает лейтмотив смерти:
Тела исчезают, другие пребывают, так со времён предков! Цари, которые были до нас, покоятся в их пирамидах. Те же, которые строили гробницы, их мест погребения нет.
Что сделалось с ними? Я слышал речи Имхотепа и Хардедефа, чьими словами говорят все. Их стены разрушены, их мест нет, как не бывало. Никто не приходит оттуда, чтобы рассказать, что с ними, чтобы рассказать об их пребывании, чтобы успокоить наше сердце до того, как вы пойдете туда, куда ушли они. Следуй своему сердцу, пока ты живешь! Следуй желанию его и благу своему! Совершай дела твои на земле по велению своего сердца и не печалься до того, как придёт к тебе день оплакивания. Проводи день радостно, не унывай из-за этого. Ведь никто не вернулся, кто ушёл.
Песнь Арфиста (ок. ХХ в. до н.э.) [7]
«Видишь, моё имя ненавистно…
Кому открыться мне сегодня?..Мне смерть представляется ныне исходом из плена страданий». [8]
Рис. 2 Изображением крылатой Ба и человека. Египетский музей в Милане (Италия)
«Видел я все дела, что делаются под солнцем,
И вот – всё это тщета и ловля ветра». [9]
Книга Экклезиаста (X–IV вв. до н.э.)
«Я хоть и живу, живым себя не считаю. Не знаю, от досады ли на людей, от недовольства ли собой, а может, и по какой иной причине. Внешне жив, внутри все мертво». [3]
Абай. Слово 9–е
(конец XIX–начало ХХ вв. н.э.)
Рис. 3 Абай с сыновьями Акылбаем и Турагулом (фото 1896 г.)
Если вдуматься, становится очевидной монологическая природа этих текстов. К примеру, «Песнь Арфиста» – монолог того, кто остался один на этом свете (уникальность именно этого текста в том, что функция подобных традиций заключалась в оптимистическом путешествии души в загробный мир, а «Песнь» неожиданно совершает обратное). Ведь подлинное творчество – всегда монолог. Разговор с собой, со своим Ба, со своей душой. Как писал Абай: