Был ли Абай учителем народа? Безусловно, но лишь после жизни. Как писал он в Первом слове: «Как постичь науку, когда не с кем словом умным перемолвиться? Кому передать накопленные знания, у кого спросить то, чего не знаешь? Какая польза от того, что будешь сидеть в безлюдной степи, разложив холсты, с аршином в руке? Знания оборачиваются горечью, приносящей преждевременную старость, когда нет рядом человека, с кем можно поделиться радостью и печалью». [3]
Олжас Омарович сам является для казахстанского народа и учителем, и проводником планетарного будущего. Он отыскал в истории доказательства авторского участия казахов и тюрков в культурной биографии человечества: ÖS’ – «расти!» (каз.), ÖSÍR – «взращивай!» (каз.), ÖSIRÍS – «взращивание» (каз.) – и разгадал формулу пути в будущее. Так биография и уроки великого, но одинокого казахского поэта, обретают в изложении Олжаса Сулейменова эсхатологическое звучание и новое пророчество:
«Горько вспоминать, что первая книга Абая была опубликована в Казани через несколько лет после его ухода. Каждый юбилей великого поэта – праздник для народа и культуры, но для книги продолжается непраздничное время. В ХХ веке, сокращенном войнами, голодом и репрессиями, казахи успели пройти путь от слушателей и зрителей – к великим читателям и великим авторам. Но в последние десятилетия процесс был запущен в обратную сторону, и теперь книжная культура уверенно приближается к ровному, как потрескавшийся такыр, рельефу.
Смогут ли следующие десятилетия стать временем осознанной взаимозависимости книги и нации? Должны, пока еще не совсем поздно. Чтобы народ Абая сохранился как читающая нация…».
С этим резко контрастирует интерпретация Абая, предложенная Зауре Батаевой в статье «Загадка Абая: величайший неизвестный поэт Казахстана» [4], ставшей для казахстанцев в июле 2020 года главной дискуссионной темой (после пандемии). В своей статье автор деконструирует биографический метанарратив Абая и, ориентируясь на деколониальный поворот, задается вопросом: «Кто был Абай?». Или еще радикальнее: «А был ли Абай?», приходя к выводу о том, что образ Абая – во многом плод советской национальной политики, нацеленной на изобретение литературных фигур легитимности в истории республик СССР, а его тексты якобы писались и переписывались многочисленными редакторами.
Аргументируя свою позицию обширной источниковой базой и обращая к историкам «неудобные» вопросы, Зауре Батаева ставит важную научную проблему изобретения традиции и конструирования биографий, необходимую для исторической науки и осмысления пантеона исторической памяти (что в западной историографии происходит уже много десятков лет).
Однако эпистемологические корни ее работы совпадают с эмоциональными. Читая ее текст, создается ощущение, что автор изначально обижен на Абая и исходит из желания восстановить славный образ традиционного общества, которое критиковал Абай («ведь не мог же он критиковать «своих»! А значит, все это – советская фальсификация, направленная на идеологическую седентаризацию казахов!» – так, видимо, работает мысль автора).