Возможно и другое прочтение попыток деконструкции Абая. В религиозных традициях разных конфессий воспроизводство сакрального знания и фигуры Бога происходит двумя путями: катафатическим и апофатическим, восходящим и отрицающим. И если катафатическая традиция заключается в познании Бога через утверждение того, чем он является, то апофатическое богословие (или негативная теология) – богословский метод, выражающий суть божественного путем последовательного отрицания всех возможных его определений как несоизмеримых ему, познании Бога через понимание того, чем он не является.
Другими словами, оба этих теологических метода представляют из себя сакрализацию с разных полюсов: апологетики и негативизма. В этом смысле подобное отношение к биографии характерно для главных фигур литературных традиций. Подобные теории существуют и в дискуссии вокруг Шекспира, авторство произведений которого приписывается всем его выдающимся современникам: от Кристофера Марло до британской королевы Елизаветы I (или Сократа, чья жизнь является во многом ролью в диалогах, отведенной его великим учеником – Платоном).
И совсем иначе увидел, и прочувствовал Абая известный культуролог Ауэзхан Кодар. В своем эссе «О философской прозе Абая» он помещает монологи «Қара сөз» в широкий историко–философский контекст, различая в одиночестве их автора истоки мышления и его экзистенциальных собеседников сквозь века:
«Но в данном случае нас интересует не Толстой, и не Ксенофонт, и не их связь с Абаем, а проникнутость последнего античной моделью философствования с его сократовской иронией, легко разрушающими кажущуюся незыблемость привычных представлений. Из прозаических текстов Абая явствует, что он в написании своих «Слов» руководствовался именно западными образцами, а не восточными с их бесконечной регламентацией очевидных вещей. Возьмите, к примеру «Кавус–наме» или «Кутадгу билиг» Юсуфа Балагунского. Они неспешны и монументальны, в них все должно предшествовать из предыдущего или готовить последующее, в них все, заканчивая самовосхвалением автора есть дань традиции, суть которой – в отрицании всего нового и нетрадиционного». [6]
И завершает свое эмпатически точное погружение в мир Абая вопросом обращая его и к самому себе: «К какой ветви культуры относится казахский самородок – восточной или западной? К какому периоду истории его отнести – современному или…? Видимо, это тот случай, когда сама история не позволяет человеку состояться, рождая его на своей периферии и не пуская в мир равнодостойных». [6]
Искусство – это зеркало. Именно поэтому взгляды трех перечисленных авторов на Абая устремлены на собственные автопортреты. Олжас Сулейменов узнает в нем пророка, Ауэзхан Кодар – исторический разрыв культур интеллектуального маргинала, а Зауре Батаева совершенно справедливо не видит в зеркале ничего.
II
Мотив избранного одиночества в жизнетворчестве Абая был вынужденным, оборачиваясь поэтикой индивидуального. Истоки ее и причины – универсальны. Индивидуальность в культуре рождалась, перефразируя Ницше, из духа трагедии коллективного. Как известно, традиционная культура не ориентирована на создание нового индивидуального знания: в ней существует самодостаточный канон, являющийся источником исторической легитимности, облеченный сакральной властью прошлого в настоящем. В традиционном типе культуры с доминирующими мифологическими мотивировками – образцами жизненных сценариев, данных предками и культурными героями, человек практически растворен как субъект, являясь одним из многочисленных воплощений группы – одной из красок коллективной картины мира. Ведь человеческий организм чаще действует по сценарию стабилизирующей минимизации жизненных рисков и энергетических затрат, неизбежных при познании мира опытным путем.