Не помню, сколько прошло времени, прежде чем я пришел в себя. «Во что бы то ни стало я должен выбраться наверх!», – приказал я себе и двинулся вперед. Теперь вся надежда была только на рельсы под ногами. Как можно аккуратнее ступал я по ним, стараясь нащупать каждую. Но и опасность таилась в них же. Я знал: стоит мне запнуться, упасть – мне не подняться уже никогда.
А кругом жуткая тишина. И только за спиной чувствую неведомую силу, которая неотступно и безмолвно преследует по пятам. Она, как магнитом, тянет назад, заставляя оглянуться. Изо всех сил сжимая в руке лампу, напрягаясь, приказываю себе не оглядываться, двигаться и двигаться вперед. Иначе, я знаю это, страшное, неведомое проглотит меня в свою жуткую пасть, увлечет в гибельную пучину…
Не помню, сколько прошло времени, но вдали мелькнул едва уловимый свет. Из последних сил я попытался рвануть вперед. Но ноги подкашивались от напряжения, по всему телу растекалась предательская слабость. В какой–то момент свет стал усиливаться, я начал даже различать силуэты. Хотел было подать голос, но из пересохшего горла вырвался лишь слабый сип. Однако я знал точно, что уже избавился от неведомой силы, неотступно преследовавшей меня всю дорогу до самого подъемника.
Люди шумно обступили меня со всех сторон. Как оказалось, при подсчете заключенных перед подъемом на поверхность была обнаружена пропажа одного человека. Зная из опыта, что оставшиеся в забое очень быстро умирают от разрыва сердца, возвращаться за мною посчитали нецелесообразным и решили забрать труп на следующий день.
Заядлые урки, не скрывая своего восхищения, похлопывали меня по плечу: «Живой! Живой! Вот молодец! Сто лет жить будешь!..». А я был не в силах ни сказать, что–либо, ни разжать сведенные судорогой пальцы, намертво впившиеся в потухшую керосиновую лампу…
Страх № 3
И третий свой страх я испытал там же, в Сибири, в исправительном лагере. Хоть тысячу раз назови лагерем, тюрьма – она и есть тюрьма, да еще и в военное время. Да еще и для политзаключенных, специально расселенных среди заядлых преступников. Наш удел – мучение и унижение. Лютый сибирский мороз, невыносимо тяжелая работа, скудный паек… Сумма таких обстоятельств превращала людей в расходный материал, смерть становилась неотъемлемой частью повседневной лагерной жизни. В таких условиях выживала только молодежь. Те, кому за тридцать, какими бы крепышами они ни казались, не выдерживали. Многие, очень многие остались в братских могилах Сибири.
Полярное лето короткое. Холода наступали скоро, земля промерзала быстро. Лагерное руководство, избегая лишних хлопот с выдалбливанием могил в вечной мерзлоте, общие похороны для всех усопших в течение года устраивало ближе к лету. А до этого, покойников складировали в отдельном помещении, находящемся в стороне от бараков. Словно они могли сбежать, к трупам выставлялась охрана. На этом весь цинизм по отношению к усопшим не заканчивался: охранять трупы заставляли самих же заключенных…
Однажды очередь дошла и до меня…
В середине помещения стояла железная буржуйка. В обязанности дежурного входила охрана тел, сложенных почти до самого потолка вдоль четырех сторон. Картина, конечно, не для слабонервных, но в комнату я вошел без страха. Сталкиваясь со смертью ежедневно, человек, оказывается, привыкает и к самой смерти, и к мертвым телам.