Итак, голод отнял у меня отца, сестру Ынтык и ее детей, братьев Мугали и Аббаса. А выжили ли мать и младшая сестра Кульсум, я вовсе не знал…
Осуждённый
Фрагменты из рассказа
… Отец был призван в армию 21 мая 1942 года и направлен в пограничные войска НКВД города Ленинакана Армянской ССР. Затем его перевели в погранотряд города Еревана. Через какое–то время он был направлен на учебу в школу снайперов, а дальнейшую службу провел на заставе № 15. За время службы в Ереванском погранотряде ему дважды объявляли благодарность за отличную службу (это сведения из архивного личного дела папы)…
… Глубокой ноябрьской ночью 1942 года резкий толчок разбудил отца. Он бросился к пирамиде, куда была приставлена его винтовка. Раздался резкий окрик: «Отставить!». Тут же завели руки за спину и вывели на улицу, где уже ждал «черный ворон» с выключенными фарами. Машина без остановок доставила отца прямиком в тюрьму НКВД города Еревана.
Допрос проводили в одном из подвальных помещений. За столом пресловутая «тройка»: справа – молодая женщина, писарь, слева – следователь, а в середине сидел майор, от леденящего душу пронзительного взгляда которого продирало по коже морозом. Перед следователями высились кипы бумаг.
После установления личности начали зачитывать обвинение… «Поет только казахские народные песни», «встречаются и песни врагов народа», «националист» и прочая, и прочая…
Сразу же огласили приговор: «Лишение свободы на 10 лет, с поражением в политических правах сроком на 5 лет, с конфискацией всего принадлежащего ему имущества» …
После оглашения приговора отца срочно доставили в Баку, откуда на пароме переправили на другой берег Каспия. Там, вместе с другими заключенными, погрузили в «вагонзак» – вагон для заключенных с заколоченными окнами – и этапом отправили прямиком в Сибирь. Вот так в свои 19 лет папа оказался политзаключенным…
Итжеккен[1]
Из рассказов отца
Из тщательно охраняемых лагерей Воркутлага мог бежать только совершенно отчаянный человек, готовый встретиться лицом к лицу со смертью. Преодолев колючую проволоку, охрану, сторожевых псов, он попадал в глухую тайгу, непролазные чащобы, где нет ни единой живой души на многие и многие километры.
Летом, помимо комаров, донимал гнус. Эта мелкая, вредоносная тварь забиралась даже сквозь москитную сетку и могла изъесть человеческую плоть до самых костей. По весне или осенью беглый мог увязнуть насмерть в непролазных зыбучих болотах и топях. Зимой лютый сибирский мороз не оставлял беглецу ни единого шанса на выживание.
Были и такие, что ударялись в бега по первому заморозку, в таких случаях лагерное начальство пускало по следу местных жителей, потомственных охотников и следопытов – коми и эвенков. Их услуги оплачивались деньгами, продовольствием и спиртом.
В Сибири даже людям, живущим на свободе, приходилось очень тяжело. А заключенным и подавно. В холода, осужденные до утра обогревали барак, топили железную печь. Иначе помещение промерзало настолько, что иные из бедолаг поутру уже не просыпались. В лагере вместе с политзаключенными находились и ворье, головорезы, убийцы, осужденные за тяжкие криминальные преступления. Лагерное руководство им покровительствовало – их считали «идеологически близкими», а осужденных по политическим статьям всячески уничижали, называя «предателями», «идеологически чуждыми элементами».