Уголовники верховодили в каждом бараке: они занимали места потеплее, ближе к печи, ели сытнее, выполняли более легкую работу. Им же разрешали получать письма, посылки из дома. Политические теснились по холодным углам, жили впроголодь, выполняли самую тяжелую работу.
В забое политические, не разгибая спины, по двенадцать часов загружали лопатами уголь в вагонетки. Закон суров: хоть помри, но дневную норму выполни! Даже вечная мерзлота подтаивала от человеческого присутствия: в забое было сыро, иногда ледяная вода поднималась до самых колен. Влага и холод пробирали до самых костей, кормили нас абы как, и только благодаря молодости и стремлению выжить мне удалось остаться в живых в этих нечеловеческих условиях.
«Такое испытание человек может выдержать только два года. – Говорили бывалые зеки новичкам. – Потом вы превратитесь в «доходяг», а через полгода вас вынесут из лагеря ногами вперед!», – стращали они нас.
[1] Итжеккен — так называли казахи Сибирь. Буквально: Итжеккен — край, где ездят на собаках (где собак запрягают в сани).
В забое,
или Страх № 2
Не одну суровую сибирскую зиму пришлось пережить мне в заключении. Иногда буран наметал столько снега, что поутру зеки не могли пройти до шахты. В такие дни перед строем пускали безногих калек (в лагерях встречались и такие). К нижней части тел им приматывали толстую сыромятную кожу или войлок, на руки надевали рукавицы. Опираясь на руки, инвалиды весом своего тела утрамбовывали снег, прокладывая тропы для заключенных.
Работа в забое была неимоверно тяжелой, все время приходилось стоять в полумраке, согнувшись в три погибели, выдалбливать уголь из мерзлоты и затем закидывать породу в вагонетки вручную. Зеки, проведшие не один год в шахте, рассказывали страшные байки об авариях, завалах, о погребенных заживо. Но это не самое страшное, считали заключенные, что может приключиться. Самое страшное, говорили они, это остаться в забое одному, без помощи, без света. Зеки, повидавшие на своем веку все и вся, пережившие всевозможные ужасы, при одном упоминании об этом в один голос твердили: «Жуть! Жуть!»
* * *
В силу своей молодости и ответственности я выполнял работу с полной отдачей. Целыми днями я крушил кайлом твердую породу, а мои сотоварищи грузили добытый уголь в вагонетки. Однажды, увлекшись работой, из–за шума и грохота я не заметил, что смена уже закончилась, и все покинули рабочие места. Только остановившись, чтобы перевести дух, я понял – забой пуст! Я стал громко аукать и звать людей… Видимо, смена ушла довольно далеко, в ответ – оглушительная тишина.
Меня охватил страх. Я постарался взять себя в руки, нужно было как можно быстрее покинуть забой и нагнать свою смену. Собрав пожитки, я бегом пустился в обратный путь. Теснота подземелья и оглушающая тишина давили со всех сторон. Единственным моим утешением была керосиновая лампа, которую я крепко сжимал в руке. Но через какое–то время свет лампы начал подрагивать, отбрасывая на стены причудливые тени. Липкий страх подкатил к самому горлу.
Подстегиваемый животным ужасом, я пытался, насколько можно, ускорить шаг. Изредка я прокашливался и покрикивал в никуда. Но когда в ответ зависала гнетущая тишина, становилось страшнее прежнего. В какой–то момент свет лампы лихорадочно заметался, а затем резко погас. Кромешная темнота тотчас обрушилась со всех сторон. Волна ужаса охватила каждую клетку, сковывая тело. Я почувствовал, как волосы на голове враз встали дыбом и зашевелились. Невозможно найти слов, чтобы точно описать мой ужас. В отчаянии я помахал рукой прямо перед лицом. И не увидел ни–че–го. Кажется, на какое–то время я даже потерял сознание или выпал из чувства реальности, точно не знаю. Думаю, что именно в такие вот моменты человек лишается рассудка и сходит с ума.