Раяна наблюдала за аккуратным движением руки, физической любовью к искусству, которую Жандос, разумеется. не осознает, но выказывает.
Наконец Жандос обернулся и увидел ее.
– Как тебе? – улыбнулся он.
– Прекрасно! – ответила Раяна подобострастно. Ее щеки вспыхнули.
– И откуда ты такая ценительница? Читаешь что–нибудь?
– Что-нибудь да читаю.
– А какая твоя любимая книга?
– «Плаха».
– «Плаха» – это хорошо.
– Ты кажется давно любишь искусство?
– Давно.
К вечеру они вернулись счастливыми на фазенду. Сабыржан встретил их недовольно и сухо. На следующей день был серьезный мужской разговор за чашкой чая со свежим молоком.
– Женишься! – твердил Сабыржан.
– И как это? Просто потому, что так случилось?
– Просто так – это у вас в городе. У нас – женятся!
– А куда я ее приведу?
– Там, где живёшь – подвинешься.
– А если нет?
– Я лично тебя пристрелю, сволочь! – констатировал Сабыржан.
Вопросы чести для него были священней священства.
Той был выдающийся – пятьсот человек, двуязычный тамада, блюда, водка, коньяк, слезы тётушек, улыбчивые угрозы пьяных дядей.
Целомудренная жизнь влюбленных длилась, пока Сабыржан не поставил все так, что ему невозможно было возразить против спортивных ставок, гуляний и поездок с друзьями на «рыбалку или охоту». Зато жизнь была стабильной. Сила современного мужчины пропорциональна упругости его портмоне.
Мольбертов больше не было. Жандос действительно стал самым порядочным, желаемым человеком. Как бы жилось Раяне с мольбертами и старыми обоями? Ведь у всех художников непременно старые обои, прокуренные кухни и нищета. Да как она могла об этом мечтать? Дом Жандоса гораздо лучше. Стерпелось, слюбилось до автоматизма. И когда они возвращались порой на фазенду, обоим почему-то становилось неловко. То ли от глупости старых мечт, потому что они нереальны, то ли оттого что они эти мечты предали.
