Газиз все доел и решил снова вздремнуть. А я предполагал, на что будут обращены его следующие жалобы. Странно, но мне хотелось, чтобы Газиз спросил у своей жены, все ли ей нравится, тепло ли ей, не устала ли она. Я придумал подставную причину, чтобы увидеть Розу. Я направился в сторону туалета и в темноте пытался разглядеть ее. Шел неспеша, а в голове звучала славная грузинская мелодия на гитаре, которую искусно исполняла большая компания грузин в отеле.
Мелодия словно становилась ярче, когда я увидел спящее и безмятежное лицо Розы, приближаясь к ее ряду. Вот мы поравнялись, и я задаю про себя вопросы: «Все ли у вас хорошо? Понравилась ли вам еда? Может, попросить добавки?», а Роза мне отвечает, – «Что вы! Не тревожьтесь. Все прекрасно. Все вкусно!», – И улыбается так радужно, так дружелюбно.
«Вот так вот, Роза. Твой муж, похоже счастлив только когда ест, а я отдаюсь запретным мыслям», – думал я и решил идти обратно к своему месту, поскольку, как мне казалось, никто за мной не следит… Однако, я не заметил в своей мечтательности, что в одно мгновение Роза открыла глаза и не выдавая себя, наблюдала за мной. Видимо, все, что было написано на моем лице, было очевидно ей. Роза погрузилась в свои размышления.
Спустя некоторое время, Газиз проснулся. Он выразил недовольство, что кормят в самолёте только один раз.
Быт
Жандос впервые за восемь лет взялся за мольберт. Позади этот редкий, но не забытый ею процесс, наблюдала Раяна. Впереди – степной пейзаж.
Жандос финансист. Когда ему было двадцать, он мечтал о выставке своих картин в Лувре, остаться навсегда в Париже, стать французом. Для всех в загородном доме дяди Сабыржана это казалось дикостью, но в семье не без чудика. И только Раяна была убеждена, что такой талант зря не пропадет. Также она проследила родословную, чтобы убедиться, что Жандос далек настолько, чтобы можно было за него выйти замуж. Писал он действительно недурно, что плохо сочеталось с верховой ездой, запахом навоза и прочими пастушьими прелестями.
А затем он уехал. В Алматы он отучился на финансиста и стал нормальным человеком – теперь его можно было назвать в полной мере надёжным и готовым к семье. Жандос хорошо работал, хорошо зарабатывал и очаровывал женщин, а это гораздо приятнее, чем писать хорошие картины. Лувр позабылся, а старая фазенда Сабыржана и юная девушка, восхищавшаяся им самозабвенно, остались в памяти туманным воспоминанием.
Но вот, спустя восемь лет, Жандос снова оказался на фазенде и соскучившись от однообразия степи, нашел в сарае среди прочего хлама мольберт. Без красок и кистей, с карандашами. Сперва он нарисовал горизонт и солнце. Следующей была низкая степная кобыла, а после – Раяна, которая будто специально приехала на фазенду в то же время.
И настало царство смуглости и гибкости, силы и женственности на холсте…
Однажды похожая девушка консультировалась у него по оформлению кредита. Достаточно было ей внушить, что кредит на последнюю модель Айфона необходимая вещь в жизни любой перспективной девушки. Новая техника – море неизведанных перспектив… Таких было много. Кто–то приходил от безвыходности, кто–то чтобы сделать ставку на очередной матч Еврокубка. Чем больше оформлялось кредитов – тем лучше жилось – так, чтобы не было потребности рефлексировать и заниматься творчеством. Результат – к двадцати восьми Жандос был тем, кем нужно быть.