– Эх, Серёга, окошко-то закрылось. Теперь присутствие в Гиляне совграждан стало нежелательным; только нелегально. Чагин боится, что ты устроишь там дебош по пьяной лавочке, помнишь, как в Берлине. Потом ещё и международный скандал пришлось бы расхлебывать. Мало я тебя из московских околотков вытаскивал?
– С этим покончено! К старому возврата больше нет, – твёрдо сказал поэт, выпил залпом рюмку водки и, резко сменив интонацию: – Товарищ Якуб–заде, переправь меня в Гилян нелегально.
– Да ты чё, Серый. Я же не контрабандист, а ответственный партийный работник.
– Знаю, что ты за работник.
– Сережа, сейчас много знать вредно для здоровья, – напомнила Лиза.
– Вот! Устами женщины глаголет истина, – весело хохотнул ответственный работник, не подозревая о подтексте истины. – Ну, допустим, ты попадешь туда, и что там будешь делать?
– Ах, Персия – мечта поэта! – Есенин оживился и закатил глаза. – Хороша ты, Персия, я знаю, что луна там огромней в сто раз. Ароматы цветочного рая наполняют вечерний Шираз.Я зелёным чаемТегерана вылечил бы душу в чайхане. Зарастёт на сердце рана. А потом, потом… местные товарищи устроят мне тур в голубой Хорасан золотой Нишапур. Над могилой Омара Хайяма я читал бы стихи! – Он вскочил и продекламировал:
Я – северный ваш друг и брат…
Поэты все единой крови,
И сам я тоже азиат –
В поступках, помыслах и слове.
– Серёжа, персы не понимают по-русски, а вы не знаете фарси, – сказала Лиза.
– Ну, поэтам мечтать не вредно, –усмехнулся Блюмкин.
– А что, Яша, правда, что в Гиляне гражданская война? – Сник Есенин.
– Там стреляют, и ещё как стреляют! – Попытался припугнуть товарищ Якуб–заде. – Твоя белобрысая башка сразу станет мишенью для каджарских гулямов.
– Ну и что ж, помру себе бродягой, – обреченно сказал Серёга. Опять облом! Сначала Чагин сорвался с крючка, а теперь, похоже, и нелегальный путь накрывается медным тазом. Но не желая выглядеть слабаком, особенно перед женщиной, он с мрачной решимостью воскликнул: – Смерти я не боюсь. Если и погибну, то за свободу трудящихся Персидской республики!
– Русскому поэту не даёт покоя слава лорда Байрона, – сказала с неприкрытым сарказмом Лиза.
Есенин окатил её злым взглядом. Ну, Лизонька, погоди…
А Блюмкин посмотрел на неё с восхищением и чмокнул в щёку.
– Опять Лиза права! В лучшем случае тебя назовут русским шпионом и посадят в зиндан. Забудь про шафран и розы. Вот икорка, вот водочка. Давай лучше выпьем. За Мировую революцию и за мою любимую Лизоньку!
Рюмка за рюмкой, слово за слово. Два давних собутыльника пили и подначивали друг друга. Когда бутылка опустела, Яша помахал пробегавшему мимо официанту:
– Эй, йолдаш, принеси нам ещё двести грамм «смирновской» и ананас для дамы.
Пока тот бегал за заказом, Блюмкин продолжал нахваливать свою пассию:
– Лизка – настоящая боевая подруга. Я хочу на ней жениться. И в бою, и в быту на неё можно положиться. Знаешь какие у неё достоинства?
– Да знаю я её, как облупленную, и все достоинства тоже.
– Что?!
– Эх, Яша, Яша! Меня на бабу променял?
– Не на бабу, а на зарю Мировой революции…