*
В ресторане на крыше бакинской гостиницы «Новая Европа» было людно и шумно. Европой здесь и не пахло, а вот икры, водки и бородатых контрабандистов азиатского вида было полно. Есенин, после разговора с Чагиным, решил встретиться с неким Якуб–заде – членом ЦК Персидской коммунистической партии и к тому же, как рассказали знающие люди, резидентом ГПУ в Гиляне.
Товарищ Якуб–заде – чернявый, в военном френче и хромовых сапогах оказался старым знакомым. Ба–аа! Да, это же Яков Блюмкин – знаменитый эсер–террорист, ставший большевиком–чекистом, собутыльник по «Стойлу Пегаса» и покровитель его московских дебошей. Вот это встреча!
– Серёга!
– Яшка!
Рядом с ним – брюнетка в жемчугах и кокетливом берете. Ба–аа! Да это же Лизка Розенкрейц – хорошо знакомая по Москве, но т–сс, кавалер об этом не подозревает.
– Йолдаш! – товарищ Якуб–заде барским жестом подозвал официанта и щелкнул пальцами.
Тот суетливо организовал для них отдельный столик у кадки с цветущим олеандром и принёс икру, салаты, шампанское для дамы и водку для товарищей.
– Вот моя боевая подруга Лиза, – познакомил Яша.
– Вы прекрасны, как луна в четырнадцатый день своего рождения над садами Тегерана, – сказал Серёга и поцеловал даме ручку, а про себя и подумал: «Да знаю, ещё как знаю. Ничего особенного, разве что не глупа».
– Вот, Лиза, настоящего поэта видно сразу, – вернул комплимент Яша. – А тебя какими ветрами занесло в эту гавань контрабандистов? – Он долгим взглядом обвел зал ресторана.
– Чагин попросил написать поэму про бакинских комиссаров.
– И как? – Без интереса спросил чекист, записывая что–то в свой блокнот.
– Запросто! Написал за одну ночь. А утром Петька, прочитав, запрыгал от восторга, дал денег и два часа возил на катере по Бакинской бухте; высадил на берег возле какого–то поселка Мардакяны и поселил на бывшей даче местного буржуя.
Блюмкин склонился к уху подруги и что–то прошептал.
– Товарищ Есенин, прочтите, пожалуйста, – томным голосом пропела Лиза, тоже сделав вид, что встречаются впервые.
– Давай, давай, поэт, займись своим делом. А я займусь своим, – товарищ Якуб–заде встал и пошёл к кампании бородатых мужиков.
Товарищ Есенин, помедлив, тоже встал и тихим голосом начал читать:
– Пой песню, поэт, пой.
Ситец неба такой голубой!..
Но быстро вошёл в раж, и его голос окреп. Некоторые посетители вскочили и окружили, а когда закончил дружно и с восторгом захлопали.
Есенин сел за стол, опрокинул рюмку водки и, когда вернулся Блюмкин, с досадой на Чагина продолжил:
– Представляешь, в Москве рассыпался в обещаниях показать мне хоть Персию, хоть Индию, а тут заюлил и включил задний ход. Говорит, чтобы я выкинул эти мысли из головы и убеждает, что дача в Мардакянах – Персия в миниатюре.
– Неужели похожа?
– Не знаю. Но дворец в восточном стиле с садом и фонтанами, в пруду лебеди плавают, лилии растут, вокруг даже джейраны бегают. По утрам девочка приносит молоко, в обед её мать готовит плов или кебаб… – Есенин добавил трагизма в голосе: – Обе в черных чадурах, только глаза сверкают, и больше никого! Ох, Яша, какая тоска, в душе!.. Мне бы в настоящую Персию попасть.