Интересные воспоминания Герольд Бельгер оставил и об Оралхане Бокееве: «Романтическая, вдохновенная душа, он хоть и держался в жизни ярко и броско, но несколько особняком от пишущей братии. Много писал и много издавался. Ко мне он с просьбами о переводе не обращался, этим занимался его близкий друг – Анатолий Ким. Была в Оралхане некая недосказанность, он так и ушел из жизни с какой–то загадкой, не успев полностью раскрыться и как писатель, и как человек. Кроме того, что он был очень талантлив, Оралхан был красивым человеком. Почему-то запомнилось его пристрастие к хорошей одежде, в особенности к обуви. Это ведь о многом говорит…»
Школа Абдижамила Нурпеисова
Герольд Карлович признавался, что тяжелее всего ему было работать над подстрочным переводом трилогии «Кровь и пот». Это была, по его словам, адская школа, но он гордился тем, что прошел через нее: ни один из казахских писателей не относится так строго к переводу, как Абдижамил Нурпеисов.
– Изматывает он переводчика страшно, да и себя тоже, – рассказывал Герольд Карлович. – Никто с ним, кроме меня, не выдерживал такого многолетнего мытарства, но он научил, как нужно работать со словом. А, к примеру, тот же Габит Мусрепов заранее соглашался с тем, что перевод будет далеко не совершенным. Когда он мне предложил сделать подстрочный перевод романа «Пробужденный край», я ему сказал: «Габе, очень многое на русский язык просто не переводится». Он сказал: «Тастапкетерсiн» – «Выбрасывай». Но это было не в моих правилах… У Мусрепова, кстати, была такая странность. Он внимательно слушал перевод, согласно кивал, просил читать помедленнее, а потом говорил: «Здесь надо усилить!» Что значит «усилить»? Как «усилить»? Сам он не подсказывал, не думал. Вместо этого он утешал: «Найдете, сможете».
У Нурпеисова – по-другому. Одно слово он может искать целый год по разным источникам. О том, как это происходило, я приведу отрывок из своей книги «След слова».
«…Долго думает. И вид у него несчастный. Я молчу. Вдруг он спрашивает:
– Ну, так как напишем – «все же» или «все-таки»?
– А-а, мне все равно, – отвечаю я, еле сдерживаясь.
– Да-а, «все же» или «все-таки», «все же» или «все–таки», а? Что лучше?
Это идет целый час. Жует губами и думает вслух: «все же» или «все-таки»?».
Потом Абе долго смотрит в лист бумаги и читает: «С тех пор, как начальство… э-э-э» (пауза).
– «С тех пор как начальство… а-а-а» (пауза).
– «С тех пор как начальство… и-и-и» (пауза).
Я начинаю ерзать.
– «С тех пор как начальство… м-м-м» (пауза).
Я невольно поднимаюсь: «Боже, над чем он думает?»
– «С тех пор как начальство… о-о-о» (пауза).
– Слушай! А что если мы поставим впереди «и»?
– «И»? Ну пусть будет «и», если вам так угодно, – голос мой отчего-то дрожит.
– Да! Вот слушай. «И с тех пор как начальство…» Другое дело! – и он счастлив.
Вот так у нас с ним шла работа.
Иногда я Абе не понимаю. Иногда ему мерещится пластика там, где, на мой взгляд, ее и в помине нет. Я охотно соглашусь с тем, что по части пластики сильно хромаю, но не могу согласиться и с тем, что, если вместо «Что?» написать «А?», мы будем иметь ту самую пластику. Абе думает иначе. Сегодня мы напрочь застряли на предложении со словом «самбырлап» и так и не нашли ему эквивалента.