– И вы ведь уедете? – Спросила ее Данели, когда пришла на прежнюю работу, в школу, выразить соболезнование.
– Нет, я не уеду, ведь Саша здесь, – заплакала Светлана и уронила голову на фото Саши, лежащее перед ней.
На снимке – высокий юноша с взъерошенной рыжей шевелюрой и ярко–синими глазами, словно кусочки моря, весело смотрел на фотографа. «Но ведь, его уже нет, – подумала Данели, – значит она не хочет расставаться даже с могилой сына».
Потом ей вспомнилось городское кладбище. Над холмами простирался купол бесконечного голубого неба с бегущими по нему белыми кучевыми облаками. Стаи огромных черных ворон кружили над могилами. На них таблички с годами рождения: 1974, 1975, 1977, 1978 и имена: Даулет, Владимир, Санжар, Рашид, Бектемир. А на одной могиле вертикально, большими красными кирпичами было выложено «РУСЛАН». Будто те, кто похоронил этого юношу, хотели навсегда сохранить его в памяти. От этого воспоминания ее буквально передернуло, на глазах выступили горькие слезы.
Кто вообще понесет ответственность за развал экономики, пустующие малые города, за разоренные села, обнищание простого народа? Кто ответит за осиротевшие семьи, за наших юношей и девушек, умерших от безнадежности или ставших психически больными, калеками и инвалидами, за матерей, ставших духовными сиротами на всю оставшуюся жизнь?
«Кто понесет ответственность за духовное оскудение народа, за равнодушие и бездушие, ставшее его отличительной чертой? – С горечью думала Данели. – Вот вам и «загнивающий империализм», вот вам и «тлетворное влияние Запада», над которым иронизируют новоявленные буржуа – хозяева жизни, всячески оплевывая и искажая завоевания социализма. Нет, мы педагоги, должны противостоять уродующей души власти денег, дешевой западной культуре, жестокости и насилию, алкоголю и наркотикам, порнографии, сексуальным извращениям.
Нужно создавать какие-то объединения, союзы, учить молодежь быть духовно стойкой, пропагандировать истинные ценности – любви к близким, к друзьям, к Родине, к ее природе, к искусству и науке. Если мы, педагоги, ничего не будем делать, сидеть, сложа руки, поддаваясь общему равнодушию и безразличию, то общество, действительно, полностью деградирует…».
Мысли ее вновь и вновь возвращались к Константину.
– Может он покончил с собой? – пытала Данели Асылбека.
– Если бы это было так, то все бы знали – город ведь маленький, не то что столица, – отнекивался Асылбек.
– Но вы же, кажется, тесно общались, он оставил тебе свою библиотеку, неужели ты не можешь ничего разузнать о нем?
– Ничего не знаю. У меня своих забот хватает. Хочу родителей перевезти в город. Сами знаете, что сейчас в селе… У сестры проблемы, у племянников… Нужно и свою личную жизнь устраивать, наконец…
Асылбек еще некоторое время звонил, справлялся о делах, поздравлял с праздниками, но все реже и реже. Часто интонации его голоса были неестественны, необычны. Наверное, он был изрядно пьян. А затем звонки и вовсе прекратились.
