Но собеседник не слушает, увлечен своим. Словно кто-то спорит с ним, яро защищает свой крохотный аул, едва ли не сравнивая его с раем: «Что это за несусветный бесконечный шум и грохот, поезда, мчащиеся то туда, то сюда?! От воя тепловозов едва не разрываются сердца детишек. Как вы не глохнете от всего этого, как терпите, не сходя с ума?! Уже сто лет как вы не слышали птичьих трелей, звона кузнечиков, квакания лягушек. Сохранили ли вы способность восхищаться красотой природы? Осталось ли такое чувство в глубине вашего сердца?».
Кобейсин, которому не хотелось затягивать спор, обычно прощался, усмехаясь: «Верно, верно, ты победил, нашел наше слабое место». Однако он не переживал по поводу того, что зря потратил время на такой пустой разговор. А затем, в минуты усталости, порой растроганно вспоминал этот треп пустомели. «Запустил же когти в слабое место!». Как бы не увертывался Кобейсин, в душе не мог не признать правоту спорщика. Ведь точно определил проблему. Наверное, прошла уйма времени с тех пор, как он променял трели птиц и звон кузнечиков на вой и гул тепловоза. Эх, город! В своей речи тот упорно подчеркивал «пыль и копоть космодрома».
И вот донельзя измочаленный Кобейсин возвращается из этого аула. На степном ответвлении дороги машина тащилась кое как, в сравнении с этим теперешняя скорость вполне сносна. Плохо то, что стоит только машине немного сбавить скорость на пухлостях грунта, как пыль, обволакивая, проникает во все щели, оказываясь под мышками, во всех складках одежды. Брови и ресницы становятся белыми, будто припудренными. Он попробовал было чуток откинуть спинку мягкого сидения, чтобы немного подремать, однако непонятно, куда девалась сонливость, обычно не к месту надоедливо расслабляющая человека. Прищурив глаза, он поглядывал на спутанные волокна темных облаков за стеклом окна. О, бедняги, и вы тоже, не желая отставать ни на пядь, летите за машиной. Эх, хорошо было бы еще до дождя добраться до асфальта. И тогда он забыл бы про усталость, стряхнул бы с себя пыль, пару раз глотнул бы воды из бутыли и стал бы ждать притока сил. Черт побери, было бы здорово, если бы мечты заместителя мэра закрытого города ограничились этим. Ведь бывают и такие людишки, чье настроение портится ни с того ни с сего, и они из-за какой-то несусветной мелочи поднимают черную бурю, доводят до слез семью, ходят насупленные, раздраженные непонятно чем. Нет, он не принижает их, к тому же они не представляют большинство в этом мире. К тому же, если бы их не было, с кем бы сравнивал себя Кобейсин? Он холодно усмехнулся. Водитель этого не заметил. А ему хотелось все держать в себе. Кому принесет пользу его самоедство? И чему он усмехается? Ведь один из таких людишек – он сам – сидящий здесь Кобейсин. Он только на людях делает вид, что гордится тем, что заместитель мэра закрытого города. Для отвода глаз, чтобы показать характер Аккербез… на худой конец.
Если он такой большой начальник, к чему было тащиться по пыли в никудышной машине в такую даль? Ведь для этого на космодроме есть один или два вертолета в их распоряжении? Почему бы не пользоваться ими? Да и не стоит обижаться на Аккербез, заявившей ему в лицо, что каждый должен знать свое место. Она сказала ему, жалея его, чтобы он прилюдно не ронял свою честь. Надо полагать, он сам виноват в своих недостатках. Поерзал, чтобы сидеть поудобней. Сжал кулаки, словно злясь на кого-то. И скрежетнул зубами. Эх, время, летит оно, словно скорый поезд, проносящийся мимо. Если на подходящей станции зацепился за вагон, хорошо, нет, – тебя ждет доля старой, никому не нужной облезлой суки, ищущей на перроне объедки еды, жалкого создания с поджатым от голода животом, торчащими ребрами, едва держащегося на ногах от порывов ветра. С чего это он так привязался к этой старой суке? Водится же такое за созданием божьим, – растрясенный бездорожьем, по старой привычке думает о чем придется. В конце концов, он отступился от этой суки, не смог прогнать ее с железной дороги. Даже просил кого-то пристрелить ее. Не было другого пути избавиться от дряхлой бродячей собаки без хозяина. Вон тот Безумный, что подметает перрон, переспросив как-то у Кобейсина, дескать: «правду вы говорите или ложь, если правду – я сам отправлю ее в ад», выпучив глаза, нацелил древко метлы на псину и изобразил выстрел: «Бах! Бах!». В течение недели он то и дело повторял, что возьмет двустволку у родственника, что заказал два патрона, плотно набитые дробью, что скоро они избавятся от надоевшей старой суки. Или не решился застрелить ее?