Вдох – торг. Я пробегу ещё километр, и тогда всё будет нормально. Не только со мной, но вообще. Я пробегу ещё сто метров, и тогда… И тогда перестанет рваться пустота в груди. И тогда всё вернётся на свои места. Я сделаю что–то правильное, и тогда окажется, что ничего не было.
Выдох. Потому что ничего не было. Ничего. Был какой-то дурной сон, но теперь я почти что уже проснулась… Вдох – торг, и сейчас я добегу до набережной, и совсем проснусь, и всё будет нормально… Выдох – гнев, и тогда эти тощие палки у подъезда просто подавятся от того, как у меня в жизни всё хорошо… Вдох – депрессия, только всё не хорошо, всё плохо, плохо, и становится трудно дышать, и больше бежать я не могу… Я останавливаюсь и понимаю, что по щекам текут слёзы, а я не могу их остановить, я ничегошеньки больше не могу, и я опускаюсь на скамейку у дома и уже не пытаюсь не плакать.
Выдох, вдох, выдох. Постепенно дыхание замедляется, но я понятия не имею, что я чувствую. Просто смотрю в точку перед собой, и поэтому не сразу замечаю, что рядом кто-то стоит. Поднимаю голову, фокусирую взгляд. Девчонки–прутики с тревогой на лице склоняются надо мной. У одной, той, что повыше, разноцветные фенечки на правой руке. А в руке – два стаканчика с мороженым.
– Извините, пожалуйста. Я из пятой квартиры, под вами живу… Мы вот увидели, что вы как будто в слезах выбежали, и Машка – моя одноклассница – она предложила купить нам всем клубничного мороженого, потому что… Ну, потому что нельзя грустить с мороженым, так что вы не грустите, ладно?
Я с удивлением принимаю стаканчик. Потом понимаю, что ни с каким презрением никто на меня и не смотрел. А ещё, что мороженое очень вкусное. И что, кажется, можно жить.
Вдох.
