Наталья ТАРТАКОВСКАЯ
Собачье счастье
На пляже в Кейсарии, там, где римский акведук, народу всегда мало. Огороженные древней каменной кладкой старинные бухты неглубоки. Огромные волны, разбиваясь о камни, превращаются в маленькие и ласковые, здесь мелководье, вода прозрачна, как стекло и кажется кипящей от миллионов резвящихся рыбок. Купаться в кейсарийских лагунах – истинное удовольствие, особенно для такого неумелого пловца, как я.
И песок здесь чистый, крупный, особенно в той части пляжа, что огорожена гигантскими зелеными скобками подсыхающих водорослей, где ночью вода вылизывает берег для того, чтобы утром отдыхающие без опаски расстилали на песке свои полотенца – лежаков здесь нет.
Вот и я, пристально изучив потенциальное свое лежбище, разостлала на песке нарядное полотенце в ярко–желтую полоску и возлегла на него позагорать после долгого купания.
Лежу, смотрю на море – а оно сегодня спокойное, в легкую рябинку, под солнцем сверкает, как чешуя огромной рыбы. И пахнет оно сегодня рыбой, снегом и немного арбузом. Море всякий раз пахнет по–разному, иногда просто тиной и лягушками, иногда бензином, а сегодня запах у него замечательный.
Вокруг меня много интересного, даром, что людей на пляже раз–два и обчелся.
Вон на огромном покрывале с подушками разместилась большая арабская семья. Мужчины важные даже в трусах, женщины «загорают» в темных одеждах, ни ног, ни рук не видно. Головы их плотно обернуты черными платками. Наливают в стаканчики воду и подают своим мужьям. Достают из сумок бутерброды и снова – им, любимым. Заботливые. И не жарко же им, вот что значит привычка.
Завидую, мне и в купальнике жарко.
А вот поодаль религиозное еврейское семейство. Хорошо, уходить собираются и уводят с собой своих шестерых горластых детей. Точнее, троих уводят, а троих увозят в объемной детской двухэтажной коляске, со всех сторон обвешанной сумками и пакетами. Отец семейства худой, длинный, в кипе, с пейсами, в черных брюках и в белой рубашке с длинными рукавами, из–под которой свисают кисточки – цицит. Мать – маленькая, изящная, в синтетическом платье–балахоне, в котором она и купалась, и загорала на солнце. На ее голове намотан тюрбан, метра три ткани, как минимум. Тюрбан делает ее похожей на Нефертити. Я наблюдала – на голове эта штука держится крепко, что женщина ни делает – а она все время в движении, потому что каждый из этих шестерых ее детей все время что–то требует и все время вопит – тюрбан этот даже не шелохнется. Чудеса, что скажешь. Я и зимой–то шапку носить не умею – то она на глаза сползает, то на затылок.
В песке много камушков. Каждый из них – кусочек истории. Вот обкатанный волнами древний керамический черепок с рисунком, когда–то он явно был частью кувшина для вина. А вот – кусок белоснежного мрамора, это итальянский мрамор, дорогой, все, что осталось от чьего–то дворца. А вот этот – шероховатый с дырочкой, выточенной водой, «куриный бог» – апотропей, по поверьям приносит счастье и отпугивает злых духов. Его еще называют собачьим счастьем. В дырочку интересно смотреть на солнце. И на море. И на берег. Через дырочку «собачьего счастья» мир кажется другим.