Можно ли понять гения?
Понять гения, как считает Игорь Гонопольский, невозможно, потому что для этого надо стать вровень с ним. А то, что Эйзенштейн был гением, сейчас уже никто не оспаривает, – он прошел испытание временем, которое само все расставляет по своим местам.
– Как–то я решил пересмотреть «Ивана Грозного» и был просто поражен, как потрясающе снят этот фильм! – говорит Игорь Гонопольский. – Во всем, в каждой мелочи, за какую ниточку ни потяни, композиционно все выстроено просто гениально. Такого кино сейчас нет! Может быть, в нем нет той динамики, как в современном: фильм Эйзенштейна надо сидеть и смотреть, надо слушать, в конце концов, надо работать мозгами. Это не развлекуха, а серьезное интеллектуальное кино, которое требует определенной подготовленности зрителя, ведь фильм снят на уровне не диалогов, а образов, символов, которые надо уметь понимать и прочитывать.
Действительно, фильмы Эйзена, как его звали коллеги и друзья, – это искусство такого высокого уровня, до которого и сегодня могут дотянуться лишь единицы, а «Иван Грозный» – вершина его творчества.
– Мне хотелось показать неизвестного Эйзенштейна, ведь в разные периоды жизни он был очень разным, не похожим сам на себя. У него были триумфы, но и были обстоятельства, которые загоняли его в угол настолько, что он был близок к самоубийству. Жизнь осложнял его собственный неуживчивый характер и, конечно, заказ Сталина на создание фильма об Иване Грозном, – говорит Игорь Марксович. – Дыхание этого «человека с трубкой», как сказал о Сталине Лев Рошаль, Эйзенштейн постоянно ощущал. Ему приходилось порой бороться и за актеров. Например, в роли Ефросиньи Старицкой он хотел снимать Фаину Раневскую, а ему навязывали Серафиму Бирман. Раневская – еврейка, поэтому ее запрещали снимать, но Бирман – тоже еврейка, а ее разрешали! Нонсенс! Поэтому Эйзенштейн буквально кричал, что какие–то бредни придумывают о радости творчества. В моем фильме, а позже в книге мне было интересно показать человека на пике судьбы, когда жить ему, как было предсказано, оставалось всего три года. И он действительно умер в 50 лет, через три недели после своего пятидесятилетия.
Все его знавшие, отмечали, что Эйзенштейн был человеком необыкновенной эрудиции, энциклопедистом. Он считал, что режиссер должен знать все.
– Он действительно знал все! – не сомневается Гонопольский. – Эйзенштейн мог быть архитектором, если вы помните, у него отец был городским архитектором в Риге, и сам Сергей Михайлович учился в Институте гражданских инженеров, но он знал не только архитектуру как таковую, но и всю историю развития архитектуры начиная с древнейших времен.
А как он рисовал! Ведь он был потрясающим рисовальщиком, с десяти лет Эйзенштейн виртуозно рисовал комиксы. Я снимал несколько выставок в Москве, ему посвященные, так там
витрины были просто завалены его тетрадями, где сделаны подробнейшие раскадровки всех его фильмов.
Он знал пять языков, причем на каждом говорил, как на родном. Я даже не знаю, чего он не знал. И все эти знания потом переплавлялись в фильмах. Представляете, какой у него был в голове компьютер! Это была гигантская умственная работа, может, поэтому его так рано и не стало.