Настал черёд – назвали имя деда.
Ещё его же кликнули, ещё…
Да кто же умирает в День Победы,
когда так светит солнце горячо?!!
Не верилось слезе и слову бабки.
Но разом встали, головы склонив,
стоявшие у входа сняли шапки.
…Не знал о том концертный коллектив.
Настраивался контрабас за сценой,
всплакнула флейта, засмеялся альт.
…А он хотел в июне плыть за сеном.
И лодку снарядил в такую даль.
Хочу быть ливнем
Вынуло бы душу Пекло,
выдул бы горячий ветер,
если бы моря и реки
не пошли бродить по свету
стадом чистых брызг прозрачных…
Вот и грянул свежий ливень
в запылённый сад невзрачный.
Много ль надо, чтоб красиво
расцвела душа ромашкой,
чтоб смеялись вы под ивой
в нАсквозь вымокших рубашках!
…И лежал в кадушке ливень
голубым сияя глазом,
истомлённый, но счастливый,
подаривший людям праздник.
* * *
Шумят котлы лагун,
клубятся млечным паром,
здесь в веке золотом
мы пили жизни чары…
Не всё ушло и превратилось в пыль.
Бьют родники святых воспоминаний.
Потерянная даль. Несбыточная быль.
Те розы нежных зорь и весновей
скитаний.
Паломники сиреневых долин,
мы были в меру злы
и в меру добряками.
Стоит, как страж, гранитным сфинксом камень.
Всё умерло. Он помнит нас один.
Как идолопоклонники взойдём
к нему,
ища лишь чистоты и веры.
И кажется вот–вот их обретём:
ещё не люди, но уже не звери.
* * *
Тебя не назначат первым поэтом, –
пиши, хоть кровью, пиши,
хоть светом,
пиши обнажённым кончиком нерва…
Сверчок наивный здесь
будет первым.
Застынут холки древесных чудищ,
замолкнут птицы, притихнут люди.
Падут осколки великих музык,
замрёт смиренно над арфой Муза.
И будет петь ей полночный аргус,
в яблокопад, в медоносный август –
сверчком наивным
в парах подлунных,
так, будто вечно он будет юным…
* * *
Спите гордые горы, вечные стоики,
ваши судьбы великие, как у людей.
Есть почти неприступные горы и
и строгие,
и красивые есть, что белей кораблей.
По овечьей тропе, сквозь еловые
тени,
я иду в небеса и гора–великан
поднимает меня на бугристое темя
и я вижу туманы неведомых стран.
Спите горы живые, сутулые, старые.
На вершину взойти – всё равно что
взлететь.
А внизу хладовеем звучат тротуары,
озолочены перьями листьев на треть
* * *
В городе твоих стихотворений
часовщик, цветочница, скрипач
улыбнулись мне. И карагач,
подарил свой танец, скромный гений,
извиваясь ветками, как спрут.
…Знаешь, о любви поэты врут.
Но твои неслыханные страсти –
это что-то выше, это Бог.
Он ещё придёт к тебе, пророк,
поменять в стакане воду астрам,
подкрутить подзорную трубу,
чудом, по ту сторону пространства
указать нам правду и судьбу.
Всемирный потоп
Я допотопный человек. Мой первый дом
у озера стоял на чистой речке.
Я помню детство в плюшевом пальто
и книги, в основном про человечность.
Хочу наивных старых синема,
а не чернух помойных и не жести,
хочу, чтоб утренняя синева
врывалась в окна, а не злые вести.
Ты скажешь мне десятки разных «но»,
цветную плазму включишь
из Европы.
Но не заменит новое кино
тех светлых дней, что были до Потопа
* * *
Не впускайте в дома лунный свет –
эти бледные млечные лужицы.
Затекают и сна уже нет,
только мысли летучие кружатся.
Прокричали уже петухи
и вторые орут, и третьи,
в свет мой лунный приходят стихи,
мою душу, как дьяволы требуя.
А в душе, а в душе, как во сне
все – навеки ушедшие странники.
Чем далече они, тем грустней.
Даже грешники стали мне ангелы.