В ПОИСКАХ ВОЛШЕБНОГО СЛОВА
Читая Бахытжана Канапьянова, мы вдохнули в себя новый воздух истории вместе с чистым дыханием классической Лиры. Никогда в угоду господствующему вкусу или под влиянием ложно понятого образа Заратуштры не уходил он в эксцентрические абстракции, пытаясь выглядеть сверхчеловеком. В гигантомании его не упрекнешь, как и не упрекнешь в мелкотемье. В своем искусстве он не боится исторического пространства, как и пространства духовного. Поэтому Бахытжан никогда не забывает одну прописную истину – лишь неравнодушие к собственному народу дает право неравнодушия к человечеству. Без любви к своей нации интернационализм немыслим. Но приязнь только к своей нации, без приязни к другим народам, может превратиться в национальный эгоизм. Вот и пишет он о себе как о кочевнике с авиабилетом, странствующим, познающим и обнимающим эту планету душой художника…
«А там, где-то там на закате,
Начало второго пути», –
напишет Бахытжан свою загадочную строку, и я в неясной тревоге сделаю ему посвящение, которое войдет в книгу «Легенды о поэтах»:
Кто знает, не там ли в Нью-Йорках,
Не в море ль пустил на распыл
Есенин так больно и горько
Свой голос щемящий и пыл?
Не после ль горячки московской,
В тумане чужбины остыл
И тихо устал Маяковский,
Почувствовав сердце пустым?!
Крадет и уносит, как может
Чужбина, а что – не понять.
И сердце щемит: осторожней!
Весь мир не объять, не объять…
Но с тех пор прошла уже четверть века, и Лира Бахытжана Канапьянова ничего не утратила, а только приобрела. С отрадой и большим вниманием читаю его новые стихи в Фейсбуке. Недавно он, как факир, обрушил в сеть каскад живых и многоцветных миниатюр о любви и природе, о гармонии музыки, живописи, поэзии и философии, образующих мощный поток, который несет в себе сокровища национальной культуры.
Когда я заплакал однажды во сне,
Волшебное слово промолвили мне.
А утром я вспомнить то слово не мог.
Мне мать отвечает: – Не знаю, сынок…
Как никто другой я понимаю это состояние собрата по перу. Вот оно, только что звучало на полуночной ветке сновидений – Волшебное слово и вдруг растаяло. Улетело, как вещая птица. Кому из поэтов не знакомо это трепетное чувство? Ты пишешь во сне дивные стихи, неслыханные откровения, сочиняешь редкую аранжировку, а утром, проснувшись, ловишь лишь призрачный фрагмент и упускаешь свое Волшебное слово, как жар-птицу. И нет тебе покоя. Ты отправляешься на поиски этого слова, с пером в руке, вглубь своей души, в путешествие во времени, высматриваешь его среди грозной стихии, среди материков, врастаешь в калейдоскоп явлений и лиц, растений и предметов… поэзия дразнит. Влечет в свои дебри, на охоту за заветным образом, и ты уже не принадлежишь себе. Вся жизнь твоя – поиск Волшебного слова, которое приходит в снах, а иногда и наяву. И нет в нем мнимой бахромы метафор и рваных смыслов, рассчитанных на дешевый эффект. Не сразу просматривается этот пространный путь Искателя магических чар и обаятельной простоты и ясности.
Словно в Машине Времени поэт переносит своего читателя из Останкино в свой Старый Дом, где «под крышей витала – эпоха, был за окнами сталинский тракт» и «…мальчик в матроске стоит на обочине детства…»: