Воин ставит меня под углом и накидывает на изгиб клинка газовый платок. Тончайшая ткань скользит по лезвию и разрезается пополам под собственным весом… Он протягивает меня своему сыну и…
О, небо, этот мальчишка уронил меня!
С жалобным криком–звяканьем я падаю на землю.
Как ни странно, но воин–отец не сердится.
– Вот видишь, страхи еще владеют тобой. Ты должен преодолеть их. Этот меч поможет тебе в этом. Больше не роняй его.
И я внезапно чувствую гордость: он доверяет мне сына и хочет, чтобы я стал его другом и защитником.
*
Раннее, очень раннее утро. Два войска стоят друг перед другом. Стоят неподвижно, но скрытое враждебное возбуждение пронизывает пространство между ними. Вместе с моим хозяином я ощущаю какое–то томление во всем теле, особенно в клинке – кажется, ещё немного, и я зазвеню от напряжения. Но странно: в то же самое время я чувствую раскованность. Вместе с моим хозяином мы научились этому: в минуты сильного старания, когда напряжение достигает пика, добиваться полного расслабления во всех частях его – а значит, и моего! – тела.
День за днем тренируясь – все пять лет с тех пор, как мы встретились, мы неустанно совершенствовали наше умение и, главное, взаимодействие. Пять лет назад я испугался, оказавшись в руках мальчишки, но теперь ни на что не променял бы эти годы совместного познания себя и своих возможностей. Постоянство ежедневной практики помогло создать и укрепить нашу внутреннюю связь. Мы были неразлучны – он стал не просто моим обладателем, но другом и братом. Он даже брал спать меня с собой, рискуя пораниться, но это воспитало в нем дисциплину ума и чувств. А я напоминал о поддержании этой дисциплины время от времени. Причем не только мелкими ранами и порезами: как–то раз, когда он, забыв с чем имеет дело и играя мной, вращал клинком за спиной, я разрубил его пятку сзади так, что ему пришлось сначала лежать неделю, а потом хромать несколько месяцев. С криком и злостью он отбросил меня тогда. Но уже через день снова взял в руки. И держит при себе до сих пор, потому что на братьев, даже опасных, не обижаются. А мы с ним теперь не просто братья, мы – одно целое.
И вот мы стоим перед лицом настоящего врага. Если раньше, в учебных поединках, хозяину приходилось иметь дело только с друзьями, а мне – скрещиваться и звенеть клинком с моими булатными собратьями, созданными нашим общим отцом–кузнецом, то теперь не только недруги во плоти, покрытой доспехами, но и чужая, вражья оружейная сталь блестят на другом конце этого поля.
Звучит сигнал, и конь несет нас навстречу бою. Хозяин направляет моё остриё вперед. Рядом уже падают под ударом тяжелых стрел наши воины… Близки ряды врагов. С искаженным от яростного задора лицом прямо перед нами появляется первый противник хозяина. А вместе с ним и мой тоже – длинный прямой палаш, которым тот с ходу рубит. Неприятельский воин огромного роста, да и его конь ему под стать, поэтому он хочет использовать преимущество, нанося удар сверху.
Но я, скимитар, обычно не колю и даже не рублю, но режу и поэтому парирую не прямо, а под косым углом, так что мое лезвие скользит вдоль вражьего клинка до самого эфеса, легко минует его гарду и разрезает держащую руку до самой кости, затем, не останавливаясь, идет дальше, рассекает вместе с кожаными пластинами доспеха живот и бок, вырывается вверх, описывает дугу и, падая вниз, полосует согнутую спину, добивая почти поверженного врага. Ведь нас с хозяином учили не зря – даже раненный, упавший воин может ударить сзади, отсекая ноги идущих следом наших сотоварищей и их коней.