Свинг Западного побережья
Танцуют двое. Движения мягкие, прикосновения неуловимые. Только что – порознь, и вот – запредельно близко. Только что – в локте друг от друга, и вот – единое целое. Строго в рамке. В рамке танцпола. Не более ширины плеч, не далее длины рук. Как заклинания из «Гарри Поттера» – «шуга-пуш», «трилл-степ», «так-тёрн», «анкер». Непонятно-загадочно. Обалденно-головокружительно. Три минуты чуда.
Он настойчив, но не навязчив. Она легка, но уверена. Так выглядит гармония. Перехватывает дыхание. Кажется, танцуют вечность, вечность длится три минуты.
Кружить бы в свинге всю жизнь. С тем самым, единственным. Чтобы разговор – с полуслова. Чтобы не вместе – мучительно. Чтобы голова в облаках. Но три минуты – слишком мало для «на всю жизнь».
Город внизу
Дорога на Кенсай извитая, неровная, разбитая. Тротуара нет от слова «совсем». На обочину лучше не заезжать – заденешь ни в чем не повинного пешехода. Поворот налево, прямо, вверх-вверх (Это Алматы, детка, в Алматы есть вверх и вниз). Снова налево и круто вверх. Теперь опять налево и чуть-чуть прямо. Приехали.
В день Ораза–Айта на Кенсае народу много. Так принято – посетить могилы близких. Читают суры, негромко переговариваются, вздыхают. Разные люди, разные надгробия. Портреты на надгробиях. Мужчины и женщины, старые и юные, улыбающиеся и серьезные. Рядом – скромный памятник черного мрамора. На нем лицо совсем молодого человека. Всегда убрано и свежие цветы. Надпись на камне – прощальный жоктау (плач) безутешной матери. С другой стороны, ближе к дороге, а значит и место покруче – большой памятник красного камня. Известный казахский композитор. Чисто, аккуратно, искусственные букеты. Слова на памятнике – строгие, официальные, от кого – непонятно.
Хорошо, когда есть кому прийти, убраться, посидеть, вспомнить. Но пройдет время и на любую из этих могил ходить станет некому. Уедут, забудут, умрут.
Внизу продолжает жить город. Там шумно и беспокойно. Здесь тихо и печально. Мертвые выше живых. Наблюдают с высоты Кенсая, но сделать ничего не могут.
Чёрные завитки
Огромные, во всю стену, окна любимого кафе заливает ливень. Май явно недолюбливает нас. То засыплет город тополиным пухом, и аллергики, проклиная всё и вся, бегут закупать таблетки и ингаляторы. То вдарит сорокоградусной жарой, которая ночью метнётся по шкале термометра вниз и переродится в заморозки. То ливанёт из всех тучных вёдер «годовой нормой осадков». Ну куда, куда столько воды? Хотя, давай, лей, май-озорник. Ты не такой самодур как апрель. От него никогда не знаешь, чего ждать.
Смотрю в окно. Как будто забрался в пещеру за водопадом. Всё размыто, искривлено, нечётко. Люди, машины, деревья.
Шумно заходят три девушки. Садятся за соседний столик. Бестолково- разговорчивые, возбужденно- самодовольные. У одной – великолепная чёрная копна волос… В школе я сидел на четвёртой парте. Передо мной – она, Бану. Прелестная девочка с красивой чёрнокурчавой головкой. Густые пряди непослушно вьются и выбиваются из любой прически, в которую хозяйка пытается их собрать. Иссиня-черный водопад локонов, покрывающих плечи. Я завороженно рассматриваю их, как сумасшедший археолог рассматривает найденные им фрески. Бану собирает их в пучок, грациозно-ловко закалывая шпильками. Открывается затылок, тонкая шейка, на которую спадают упрямо не желающие подчиняться чёрные завитки. Шейку обрамляет белый воротничок школьного платья.
1 2