Наш город был тогда совсем другим… Вот прохожу мимо бывшего семнадцатого гастронома и думаю: «Может остановить вон того мужчину в модной нутриевой кепке и модном пуховике да спросить у него, где здесь семнадцатый?». Не ответит, ни за что не ответит! Возвращаюсь мысленно в прошлое, а в душе смятение: ведь и наше время будут вспоминать люди с содроганием сердца! Только не будут они знать радиоприёмников–трёхпрограммников, позывных «Маяка», не будут помнить зелёный и тихий город на севере Казахстана, потому что город этот станет совсем другим – выше, комфортнее, и пусть в нём будет много новых скверов, домов и улиц, но уже не будет того пруда в центральном парке, не будет той песни: «Который раз, весёлый май приходит в сонный мир…».
* * *
Уймись! Уймись память моя! Хватит выворачивать неспокойное моё сердце! Давно отпылали жарким летним маревом беззаботные детские годы. То ли въявь вижу себя мальчишкой, бегущим мимо огородов по пыльной земляной дороге в коричневых сандалиях, то ли приснилось всё, что трогало мою издёрганную душу!
Где теперь сельский котлован, стремнистый берег которого был усеян рыбаками с рогатулинами да уродливыми притугами вместо удочек! Не слыхать плеска воды и надрывного крика ребятни, измазанной на отмели липким и вонючим илом. Сгинуло всё, заросло, отжило. Канули в небытие обрывки памяти, свернувшиеся и пожухлые, словно осенние листья.
Не осталось и следа от покосившихся заборов вокруг котлована. Там, где когда-то стояли огороды с кустами малины и смородины, теперь один бурьян да крапива в рост человека. И некого винить, что всё ушло и умерло! Лишь бугристые облака на краю небосклона, как и прежде, вздымаются огромными стогами.
Солнечный свет, прорываясь сквозь тучи, падает отблесками на дальние леса, раскинувшиеся за бескрайним хлебным полем.
Так память, прорываясь во мне, обжигает до боли и заставляет вспомнить и коричневые сандалии с блестящими замочками, и белый детским костюм – майку да шорты с красными утятами. Всё живёт во мне, пока я сам жив. Всё играет яркими воспоминаниями, как отблески давнего лета, навсегда ушедшего и растаявшего как облако над горячей землёй.
* * *
Воздух наполнился винным настоем. Пришли седые дни, а значит, хитрым, выматывающим душу зверем подкрался неуёмный, безутешно плачущий месяц – ревун. В прошлом осталось тугое, переливающееся дыхание июльских беспечных дней. Что-то тревожащее мою память покоится там – в прошлом, где я мальчишкой, в дедовой деревне Ганькино, любовался бездонным утренним небом, промытым частыми августовскими дождями.
Вспоминаю я, как дед мой Иван, давно немолодой, но ещё крепкий мужик, затеял строительство бани. Сам поставил невысокую, без упора, шпальную истопку.
Протыкал швы кукушкиным льном, выложил печь и наладил полки. Глиной, замешанной на соломе, вымазал он стены снаружи, покрыл скаты маломальским шифером, и долго кошачьим глазом полыхало окно низенького нашего амбаришка из высокой крапивы, поднявшейся вокруг бани плотным лесом. Уже и деда не было на земле, а банька всё глядела грустно в сторону заросших, давно позаброшенных деревенских огородов с покосившимися, редкими заборами, притихшими у высохшего котлована.