Галина ТИМОФЕЕНКО
Поэт, писатель, лауреат Международного Фонда Мира,
член Союза журналистов СССР и Казахстана, Заслуженный юрист РК.
ДЕНЬ ПОБЕДЫ…
Я не могла всё знать и многое запомнить из того времени. Родилась я за восемь дней до начала Великой Отечественной. Многое пришлось пережить вместе с народом. Отпечатались в памяти печальные события. А среди дней и лет есть такие, которые никогда не забудутся, и не вычеркнешь из памяти. И главное люди, люди не уйдут из памяти, как прохожие в дождливый день: спешно, в сожалениях, дрожащих от холода и голода, как в годы испытаний.
За год до окончания войны к тёте Марии вернулся с фронта сын. Точнее, к ней привезли обезноженного сына. Полгода он не появлялся во дворе. Как она управлялась с ним, знает только она и друг его, почти прописавшийся в её квартире. Он же сделал простую коляску с двумя ручными деревянными толкателями. Долго, ох, как долго мужики не смотрели прямо ему в глаза. Каждый чувствовал свою вину перед ним. Женщины проходили мимо, не скрывая слёз, в газетном кульке подавали хлеб, маргарин. Мужики угощали папироской и приглашали «на троих». Он брал неловко стакан, пил резко, кряхтя и не закусывал.
Подъезжая ко мне на деревянной коляске, глядя прямо в мои глаза, приговаривал: «Не смей быть такой! Карабкайся!». Как я смела? Мне было шесть лет. Я верила, что всё равно поднимусь и пойду своими ногами: вот они обе, две! А у него до колен их не было – обеих. Гладил меня по плечу и делился «чем Бог послал», то есть – соседи. А потом засыпал рядом с крыльцом, обдавая меня перегаром. Какое счастье было, когда через два года ему вручили торжественно во дворе коляску – самоходку. Горжусь: меня покатал он в первый же день прямо на улице Интернациональной. Целый квартал. А поутру всегда шутил: Ну, мать (так он ласково называл свою маму), давай прокачу тебя до магазина. Стал он сапожником и наставником моего старшего брата – инвалида Василия.
Этот день я не забуду никогда. Утром во двор вынесли две скамейки, два табурета. На табуретке, покрытой красным сукном, сверкали на солнце его награды. Подходили пацаны, бережно, трогательно ласкали его награды. Слезами омывая. Их никто не прогонял. Появился военный духовой оркестр. Женщины, не договариваясь, в голос выли, кто чем вытирали слезы, оставляя на щеках следы. Осторожно две женщины поддерживали мать солдата, рыдающую во весь голос.
Сейчас, оглядываясь в то тяжелое время, я думаю, как важно было сострадание, участие, помощь людская. Что оставим детям сейчас? Что заложим мы в их души и сердца? Общенародное горе, потери единят сердца. Но какой ценой надо заплатить, чтобы пройти нечеловеческие испытания…
НАПОМНИЛИ ДЕТСТВО…
Время напомнило мое детство и историю с немецкими пирожками. В наш деревянный, барачного типа дом, во время войны вселили семью немцев с Поволжья. Мне казалось, что муж и жена, были старенькими, поэтому его не взяли на фронт. Они жили чуть богаче многих в бараке, в том числе и нашей семьи. Их постоянно снабжали продуктами родственники из села под Омском, в котором жили только немцы (кстати, наш 8–й класс ездил по осени в это село на уборку картофеля, немецкий говор был таким, что наш учитель, Виктор Иванович, не мог на нем общаться). Однажды, это было в 1945 году, им привезли мешок муки, мешок картошки, подсолнечное масло в бочонке. Тетя Нюра в общей кухне напекла пирожков на керосинке. Мама моя, во время войны работая на хлебозаводе, от недоедания, как говорили врачи, потеряла зрение. А я не могла ходить. Пирожки издавали такой вкусный запах, что я, сидя на пятой точке, перекачиваясь, подползла так близко к керосинке, еще миг и… Мне повезло: из комнаты выбежала тетя Нюра, подхватила меня, занесла к себе в комнату, усадила за стол, принесла гору пирожков ярко–коричневых, душистых, поставила передо мной и приказала есть от пуза… Мое рахитичное пузо поместило половинку пирожка. Я вспомнила голодного старшего брата, лежащую маму и, претерпевая СТЫД, попросила по пирожку для них. Тетя Нюра завернула в газетку шесть пирожков и отнесла меня с ними к двери нашей квартиры. Соседский мальчишка кричал, что я у фашистки беру пирожки… Я ему за фашистку отомстила, когда смогла стоять, ходить и овладела приемами бокса. Семью тети Нюры вскоре переселили. Но мне казалось тогда, да и сейчас, если б тетя Нюра не дала для мамы пирожков, она бы так и осталась слепой. Навсегда запомнила тощую фигурку доброй соседки, волнистый черный волос, схваченный в узелок на затылке, длинную цветную юбку и стеганую фуфайку… И моё позднее спасибо, пусть летит, преодолевая расстояния!